Владимир Торин – Лемони, или Тайны старой аптеки (страница 46)

– Лемюэль… это я… я освободил его.

Кузен застыл. В провизорской повисла тишина.

Джеймс ожидал чего угодно – от презрительного взгляда до пощечины, – но Лемюэль лишь покачал головой.

– Нет, Джеймс, это были не вы. Моего отца освободил Хороший сын.

– Что?! Но ведь это я завел его ключом…

– Вы были его орудием, кузен. Он украл и подбросил вам заводной ключ, он отпер несгораемый шкаф. И он же отправил вас на чердак. Если бы вы не повернули ключ, он предпринял бы еще одну попытку.

Джеймс едва не задохнулся от посетившего его озарения.

– Это вы! Вы отправили меня на чердак, а значит, Хороший сын – это…

– Я болен, Джеймс, – тяжело вздохнув, сказал Лемюэль. – И болен давно. Доктор Хоггарт из лечебницы «Эрринхауз» поставил мне диагноз: параноидная схизофрения. Порой меня посещают галлюцинации, я часто не знаю, кто на самом деле реален, а кто – нет. Но есть еще кое-что. После пережитого, после того, что случилось с отцом, моя личность расщепилась и у меня появился свой… Доктор Хоггарт называет его Темным Попутчиком. Это мое второе я, злобное, коварное и крайне непредсказуемое. Отец прав: я – плохой сын, очень плохой. То, что я сделал с ним… Я так и не смог себя простить. Меня терзало чувство вины, и с каждым днем оно росло, крепло, пока однажды не обрело форму. Он – моя вина, мое самоуничижение, мое сожаление. Он – это я, который никогда бы так не поступил с отцом, потому что он…

– Хороший сын, – мрачно закончил Джеймс.

– Долгие годы я его сдерживал, лекарства моего изобретения помогали мне запирать его, но он всегда находит щелочку, чтобы выбраться. Он следует за мной по пятам, куда бы я ни пошел, живет в моих кошмарах, прячется в темных углах, скрывается в толпе посетителей. Хороший сын – это воплощенное напоминание. Напоминание о том, что я сделал.

– Если бы я не был таким дураком… И зачем я отправился на чердак?!

– Не корите себя, Джеймс. Хороший сын получил шанс и воспользовался им. Вы просто удачно подвернулись ему под руку.

– Но ваш отец схватил Хелен! Кто знает, что он задумал!

– Я знаю, что он задумал. И мы его остановим.

– Мы? Но как? Ваш отец…

Лемюэль отвернулся, еще пару раз крутанул колесо и, когда ремень наконец провис, снял его. После чего взялся за второе колесо.

– Мой отец тоже безумен, но это вы и так знаете. Чего вы не знаете, так это того, кем он был и что пытался сделать.

– Автоматоны. Механизмы. Вы говорили, что он был помешан на механике.

Сняв и второй ремень, Лемюэль подошел к столу и принялся откручивать от противогаза фильтр-банку. В провизорской поселился резкий, режущий уши скрип.

– О, все не так просто, – сказал Лемюэль, не отвлекаясь от своего дела. – Отец испытывал отвращение к живой плоти. Человеческое существо – это хрупкий конструкт, ненадежный, быстро портящийся. За годы, проведенные в аптеке, отец видел едва ли не все существующие болезни и раны, которые приносили сюда посетители. Впрочем, сильнее всего он ненавидел стариков, ведь они были живым воплощением и подтверждением его теорий. Отец говорил, что старение и увядание – это жестокая и отвратительная насмешка судьбы. И хотел это исправить.

– Как исправить?

Фильтр-банка наконец вышла из горлышка противогаза. Вытащив из ящика шланг, Лемюэль начал вкручивать его в противогаз.

– «Металл менее хрупок, чем плоть», – повторял отец многократно. Нет, он не спорил с тем, что протезы также подвержены поломкам, но любую механическую часть тела, по его словам, в случае необходимости можно починить или заменить. Быстро, легко, безболезненно. В мастерских ведь чинят автоматонов, и они продолжают существовать и работать, автоматоны переживают своих владельцев, их передают из поколения в поколение…

Джеймс понял, к чему Лемюэль ведет.

– Неужели он хотел заменить на механические детали… всё? Но ведь это невозможно!

Когда шланг и противогаз стали единым целым, Лемюэль присоединил шланг к баллону. Затем чуть повернул вентиль – раздалось шипение. Удовлетворенно кивнув, он снова закрутил вентиль и, разрезав ножом ремень, начал его просовывать в одно из ушек на покатом боку баллона.

– Это возможно. Так он считал. Согласно его теории, человеческое тело – это механизм, только несовершенный, и по своей конструкции оно практически ничем не отличается от «тела» автоматона. Самое печальное, что во многом он был прав. Суставы – это, по сути, всего лишь шарниры, мышцы – цепи, а связки и жилы – струны. Ну а сердце легко можно заменить двигателем. Подобное делают, хоть и нечасто.

– А мозг? – спросил Джеймс. – Ведь нельзя же просто заменить мозг вычислительной машиной!

Лемюэль бросил на него быстрый взгляд и взялся за второй ремень.

– Да, как решить «затруднение» с мозгом, отец так и не догадался, – сказал он, – хоть и верил, что однажды справится и с этим. А до тех пор он остановился на том, что называл гибридизацией – сращиванием плоти и металла. И начал заменять свои части тела металлическими. С каждой такой заменой он становился другим – мой отец, которого я знал и любил, исчезал, а его место занимал холодный конструкт. А потом он заменил и сердце – с того момента ему требовался постоянный завод. И в итоге от прежнего Лазаруса Лемони не осталось почти ничего. Я помню, как отец был счастлив, когда избавился от сердца. «Я доказал, Лемюэль! – сказал он. – Доказал этим болванам-спиритуалистам и всем прочим, кто заявляет, будто душа якобы обитает в сердце, что они ошибались!» И он показал мне его, свое мертвое сердце, извлеченное из груди и лежащее на блюде, как какой-то уродливый плод. «Погляди, Лемюэль! – кричал он в исступлении. – Погляди на него! Я был прав! Это просто кусок мяса – всего лишь насос, что гоняет кровь по телу! Никакой души там нет!» Не передать словами, как я испугался. Но на этом останавливаться отец был не намерен. Я молил его одуматься, прекратить свои эксперименты, но он не желал ничего слушать. На очереди был очередной эксперимент – более сложный. Попутно с гибридизацией самого себя отец работал над новым механическим телом: понимаете, Джеймс, он устанавливал свои детали годами, они были протезированы в разное время, многие устарели. Ему требовалось нечто новое. И он сделал его. Тот механизм, который стоял в вашей комнате, – вовсе не автоматон. Это и есть новое тело отца, которое он шутливо называл «Лазарус Лемони, улучшенная версия». Трудность заключалась в том, как из старого тела в новое переместить мозг. Отец днями и ночами производил расчеты, консультировался с лучшими механиками и докторами своего времени. А потом он связался с гениями злодейской науки – Механистом и Замыкателем. Втроем они создали требуемое устройство. Три гения – три безумца – изобрели кошмарное устройство… Впрочем, привести замысел моего отца в жизнь они так и не успели. Тогда на улицах Габена шла война между полицией и злодеями Золотого Века. Замыкателя арестовали на вокзале при попытке сбежать из города, а Механиста убили в его логове. Отец остался один, но своих планов так и не отринул. Ему нужен был кто-то, кто запустит устройство, перенесет его мозг в новое тело и включит его.

Лемюэль замолчал, но Джеймс и так все понял.

– Он попросил вас ему помочь?

– Попросил? Он потребовал, и я вынужденно согласился, вот только…

– Что произошло, Лемюэль?

Лемюэль вздохнул.

– Я знал, что, обретя новое тело, отец не остановится. Мне раскрыли его чудовищный замысел. Мой отец собирался провести подобный эксперимент и надо мной. А потом и над другими…

– Кто вам раскрыл его замысел?

– Сейчас это неважно. Но я знал. И нашел доказательства. Мне подсказали, где их искать. Однажды ночью, пока отец был в своей мастерской, я прокрался к нему в комнату и там обнаружил чертежи: схемы и планы целой фабрики по «улучшению людей». А потом я нашел его дневник. Последняя запись из этого дневника всегда со мной.

Лемюэль достал из кармана фартука сложенный в несколько раз листок и протянул его Джеймсу.

Тот развернул и прочитал:

«Лемюэль боится меня, я знаю. Он не доверяет мне, он отдалился, но скоро это изменится. Как только он поможет мне, настанет его черед. Я очень долго это откладывал, и все слишком далеко зашло. Меня поглотили мои изыскания, моя работа… Я виноват перед сыном в том, что оставил его одного, считая, что Горькие пилюли не дадут ему чувствовать одиночество. Это была ошибка. Чудовищная ошибка!

Ему кажется, что я ничего не замечаю, что не вижу, как он глядит на меня. Он думает, что в моем сердце не осталось к нему тепла… Сердце… Не стоило показывать ему сердце – очередная ошибка! Я был так увлечен изобретениями, что совсем не думал о Лемюэле; так долго работал над собственным улучшением, что едва не упустил самое важное. А как же он, мой единственный сын?!

Как только я обрету новое тело, я отберу у него все Горькие пилюли и уничтожу их. А потом расскажу ему все, и он изменится, как когда-то изменился я.

Я знаю, Лемюэль будет злиться, возможно, поначалу даже не поверит мне, но ему придется принять правду. Когда он узнает, зачем я все это делал, он поймет.

Но это потом, сперва нужно довести эксперимент до конца. В первую очередь – заменить эту ржавую рухлядь, во вторую – Лемюэль…»

Дочитав, Джеймс поднял взгляд на кузена.

– Это ужасно, Лемюэль! Но что произошло дальше?