Владимир Топилин – Тайна озера Кучум (страница 94)

— Да, прииски, — подтвердила Елизавета Ивановна. — Думаю, что ты их достойна, так же, как и Пелагия.

— Но это несправедливо, неправильно!

— Почему?

— Потому, что их нашли, открыли дядя Ваня и дядя Егор, мой крёстный!

Знала Елизавета Ивановна, что Уля честна, как ребёнок. Но чтобы так, вот просто, взять и отдать своё состояние другому человеку, пусть даже очень близкому… Нет, ей это не понять. Купчиха живёт на западе, где балом правят деньги. И такие щедрые подарки не для её разума.

— Ты отказываешься?! — Елизавета Ивановна развела руками.

— Да нет же, нет! — заступился за неё Егор. — Что взять с не разумевшего дитя? Она молода, сама не понимает, что говорит. Возьмёт она, возьмёт! — И уже к Уле: — Непорядок то, что говоришь. Не бери меня в расчёт. Когда то было, что я песочек нашёл? При царе-косаре… — И уже сердито: — Соглашайся, говорю.

— Нет, — твёрдо заверила девушка — Не могу. Не могу я так.

И вдруг Елизавета Ивановна засмеялась, даже захохотала, так громко, заразительно и просто, что в один миг в гостиной спало всё напряжение. Вместе с ней всё громче засмеялись братья, женщины, Пелагия и, наконец-то, сама Уля.

Смеялись долго, чувственно, до слёз. Так бывает только тогда, когда люди понимают друг друга, верят в существование чести и достоинства, доверяют и готовы поделиться с окружающими последним глотком воды.

— Ну хорошо, — наконец-то собираясь с силами, вытирая платочком слёзы, заговорила Елизавета Ивановна. — Так уж и быть. Будь по-твоему. Отдаю вам прииски, обоим пополам. Тебе, Ульянка, Дмитриевский. А вам, Егор Исаич, — Гремучий. Теперь правильно? Справедливо?!

— Наверное… — неуверенно поглядывая на Егора, проговорила Уля.

— Вот и славно! С вашего согласия, все документы будут подготовлены, как говорила ранее, после суда, — проговорила Елизавета Ивановна и, с улыбкой посмотрев на окружающих, попросила: — Кто-нибудь нальет мне чай?..

Плохо понимая, что произошло, Егор затопотил деревянной «ногой» на крыльцо, якобы покурить на свежем воздухе. Максим — за ним. Заворачивая табак в бумагу. Егор блеснул счастливыми глазами:

— Наконец-то свершилось! Думал, что никогда такого не будет.

— Да уж, справедливая Елизавета Ивановна. Дай ей Бог здоровья! — перекрестился Максим.

— И то правда!

— Только вот, я что-то не понял, что за затея с пачпортами, — выдыхая дым, пожал плечами Максим. — Можно было и на фамилию Сергея записать прииск-то.

— А ты что, так ничего не понял?

— Что?!

— Так ведь у Елизаветы Ивановны нет детей, — зашептал Егор. — Ульянка-то… будет теперь наследницей.

У Максима выпала изо рта папироска.

Зов седых белогорий

Не спится Уле. В мягкой кровати душно, жарко. Пуховая перина стянула бока каменной россыпью. Нежная подушка выпирает болотной кочкой. Ласковое, тёплое одеяло давит гнилой колодиной. Лежит девушка, крутится раненой белкой: и так плохо, и так зыбко. Не потому, что сегодня рядом нет Сергея — уехал по делам в Красноярск, а заодно и за билетами на поезд, — а оттого, что мысли её чернит тоска.

За окном комнаты — тихая, звёздная ночь. От стекла тянет лёгкой прохладой сентября. Воздух помещения наполнен ароматом покрасневших листьев черёмухи, соком налившейся сливы, вишни, крепких сибирских яблок. Осень в город приходит неспешными, тихими шагами, гораздо позже, чем в горах.

Тайга! Как сейчас там? Об этом Уля не забывает ни на минуту. Она здесь, а все мысли там. Закроет глаза и видит бирюзовую гладь родного озера, чистую синь высоких гольцов, успокаивающий, тёмно-зелёный цвет хвойных деревьев. Запах смолистых кедров будоражит сознание. На рассвете яркие, уже не тёплые лучи солнца серебрят на пожухлых травах иней. А как пахнет в горах мокрый ягель… Ах, да что там говорить! Нет, не может Уля томиться, как птичка в клетке. Город — это не её гнёздышко.

Она вскочила с кровати, бесшумными, рысьими шагами подошла к окну, открыла форточку. Вдохнула полной грудью свежий воздух. Так лучше. Мысли успокоились, прояснились. Немного постояла, прислушиваясь к звукам, доносившимся с улицы. Несмотря на позднюю ночь, на широком подворье движение. На конюшне разговаривают люди, стучат копыта, шумно фыркают лошади. Высказывая нетерпение, скулят собаки. Нет, не может Уля слышать эти звуки — как ножом по сердцу! Бросилась к постели, упала в подушки, тихо заплакала.

Как томительно тянется время. Каждая секунда кажется минутой, минута — часом. Быстрее бы всё прошло, кончилось, чтобы не слышать храпа завьюченных коней, не видеть ружья за спинами людей, не чувствовать запах одежды, насквозь пропитанный ароматами тайги и воли. Да, они уедут очень скоро. Так, как, может, это было всегда, задолго до рассвета, чтобы не видели лишние глаза. Егор, Филя, Максим, Иван. Туда, на прииск, к бирюзовым озёрам. В подбелочную тайгу, на её настоящую родину. А она останется…

Но нет терпения! Нет сил выдержать это испытание! Не в состоянии больше себя удержать, Уля вскочила и с невольной дрожью в теле стала одеваться.

И вот она уже в гостиной. Здесь за столом собрались все, кто должен ехать, и те, кто провожает. Егор, Филя, Максим, Иван, приказчики, рабочие, женщины всего дома. Перед выходом в дорогу завтракают, если это можно назвать таковым в три часа ночи.

При появлении девушки, кажется, никто не удивился. Только Пелагия всплеснула руками, заплакала:

— Я так и думала!..

— Долго собираешься, заждались уж! — усмехнулся Егор.

— Куда же ты, голубушка моя? — запричитала Лиза.

— Как куда? Домой поедет. Я бы тоже, на её месте… — оборвал её Филя.

— Как же Серёжа? Что скажет? — заглядывая Уле в глаза спросила Пелагия.

Уля неопределённо пожала плечами, покраснела:

— Я ему записку написала. Там, на столе. Думаю, поймёт…

— Если любит — поймёт! Поймёт — приедет, не бросит, — уверенно проговорил Егор. — А в Петербург можно и потом съездить, когда всё образуется. — И, обращаясь к Уле: — Садись, посидим на дорожку. А я там тебе Каурого оседлал. Он мягко идёт, спокойно. Не уронит и не растрясёт, — недвусмысленно намекнул. — Всё-таки двоих везти придётся…

Может быть, впервые за всё время пребывания в городе Уле стало легко и свободно.

Третий день пути. Холмистые увалы хакаской котловины сменила сосновая лесостепь, за ней горная тайга. Сухой песчаник заменил глинозём. Светлый сосняк сменился густым, чёрным пихтачом, ельником, кедрами: посмотришь вверх — неба не видно. В широкие поля врезались узкие долины. На глазах выросли горы: резкие, скалистые, неприступные. А там, на рубчатой линии горизонта, проявилась белая граница гольцов. Широкая, изорванная копытами лошадей тропа тянется вдоль рек, убегает в глухие займища, вьётся мимо скалистых прижимов, взбегает на перевалы и резко, круто падает в глубокие разломы.

Тридцать коней несут свою покорную службу на благо человека. Десять из них везут людей. Двадцать — объёмистые поняги с грузом. Животные устали, устали и люди. Перед каждым перевалом все спешиваются и ведут послушных коней в поводу. Так легче, быстрее.

Впереди на палевом Карате едет Филя. Ведёт за собой двойку гружёных коней. За ним на сытой спине пегой Буланки, откинув далеко в сторону деревянную ногу, важно восседает Егор. Потом Уля. За ней приказчик Иванов. Дальше едут старатели-бергалы, кто пожелал испытать свою судьбу на золотых приисках Туманихи. Замыкает шествие Максим. У каждого из десяти через спину перекинуты заряженные ружья. Кто знает, что там за поворотом? Тайга всегда, во все времена таит в себе смертельную опасность. Не от зверя. От человека.

В последний перевал Хактэ поднимались вечером. Храпят, останавливаются изнемогающие кони. Задержаться бы ещё на ночь, да дом рядом. Вот он, впереди, последний прилавок. За ним между гольцами ивановская мочажина, где когда-то Загбой помог Филе выкрасть Лизу. А дальше крутой спуск к озеру, на прииск.

— Но, милые! Потерпите, я уж вам потом дам отдохнуть — ласково уговаривает Егор свою Буланку.

Он и в гору едет верхом: сколько хромому на деревянной ноге дыбать? Терпи, лошадка. Скоро кончатся твои мучения.

Наконец-то вывершили последний уступок. Тропа выровнялась, пошла по болотистой мочажине между двух невысоких гольцов.

— Перекур? — остановив своего мерина, обратился к Егору Филя.

— Нет, трогай дальше. Чуешь, сбоку гольцовый сивер? Кони потные, разом охватит. Но веди в поводу, пусть отдыхают. Только ты, Ульянка, садись на спину. Тяжело тебе?..

Но Уля не слышит его. Смотрит по сторонам, впитывает в себя краски и вкусы тайги. После города девушку не узнать. Глаза сверкают ярким костром. Ресницы распушились хвостом выкуневшей белки. Пышные брови изогнулись в прыжке аскыра. Здоровое, улыбающееся лицо разрумянилось. Плечи развернулись. Заметно увеличившаяся за последние время грудь разрывает на кофточке серебристые пуговицы. Движения девушки быстры, точны, уверенны. Всё так, как было тогда, когда жила здесь, в тайге. Может быть, даже ещё лучше, потому что она пожила в городе.

Егор ухмыляется:

— Вот тебе и хворь прошла. Опять Ульянка соком налилась. Не бабка вылечила, а мать-тайга!

— А кто же тогда отец? — спросил Филя.

— Отец-то? — невольно поёживаясь, вздрогнул Егор. — Вот с отцом-то посложнее будет. — И вдруг нашёлся: — А отец вон тот голец!

— Ишь, стихами заговорил, как Пушкин! — удивился Филя — А какой голец, точно не скажешь?