Владимир Топилин – Тайна озера Кучум (страница 9)

Уля боится, чтобы её никто не увидел, не узнал, что она везёт чужака. Приказ хозяина — «Не пускать чужих людей на прииск, пусть это будет даже сам царь или Бог» — грозит суровым наказанием. Приказчик Агафон строго следит за этим, сурово наказывает провинившихся и не пускает в свою вотчину никого, кто хоть тенью намёка может позариться на собственность золотопромышленника Набокова. Все, что связано с золотом, должно храниться в тайне. И поэтому Агафон непреклонен.

Но как Уле бросить в тайге обречённого, попавшего в беду человека? Как оставить умирающего в холодных снегах на произвол судьбы? Как пройти мимо, не протянув страждущему руку помощи?

Вот леденящий тянигус принёс с собой первые запахи дыма и скотного двора. К ним добавился легкий запах свежеиспечённого хлеба, жареного мяса, рыбы и парного коровьего молока.

Почуяв жильё, Хорма возбуждённо рюхнула, пошла быстрее. За важенкой, несмотря на усталость, засеменила Кухта. Недолго покрутившись у оленьих копыт, собака прыгнула в сторону, в снег, в несколько прыжков обогнала идущих, выскочила вперёд, на подмёрзшую лыжню и растаяла в темноте. Несмотря на оживление своих четвероногих друзей, Уля, наоборот, замедлила шаг, пошла неторопливо, осторожно, внимательно вслушиваясь в звуки, что приносил с прииска встречный ветерок.

Вскоре в посёлке, услышав идущих, залаяли собаки. Но тревожные голоса вскоре сменились на вежливые приветствия: надёжные сторожа узнали Кухту. Навстречу девушке из темноты выскочил рослый Аян, радостно закрутился под ногами, восторженно взвизгнул. Получив в свой адрес несколько ласковых слов, не замедлил проверить, кто идёт вслед за хозяйкой. Знакомая важенка не вызвала у него негативной реакции. Аян знал Хорму со дня своего рождения. Но вот запах незнакомого человека на спине оленухи вызвал у кобеля раздражение. Он вздыбил загривок, ощерился, хотел уже схватить чужака за ногу, но строгий запрет хозяйки быстро укротил его желания. Аян нехотя ретировался, послушно отошёл в сторону, но, всё же недовольно втягивая в себя новые запахи, побежал сзади Хормы.

Ещё более осторожно, чем при подходе к поселению, Уля вышла на обширное подворье. С опаской поглядывая на двухэтажный особняк, девушка свернула к крайней, приземистой избе. Её появление не осталось незамеченным. В окнах первого этажа плавно поплыл жёлтый свет от керосиновой лампы. Хлопнула входная дверь, из избы на крыльцо кто-то вышел. Ещё через какое-то время, переждав встревоженную возню собак, раздался грубый мужской голос:

— Ульянка, ты?

— Я, дядя Агафон, — приостановив движение, напряжённо ответила Уля.

— Что так поздно? Случилось что? — более спокойно повторил он.

— Да нет, всё карашо. Юкса в дороге рвалась, пришлось шить, почему и пришла потемну, — холодея сердцем, нашлась девушка.

По всей вероятности, ответ вполне удовлетворил приказчика. Свет керосиновой лампы не пробил темноту и расстояние. Агафон не увидел на спине Хормы человека. Ничего не говоря, отвернулся. Плывущую лампу заслонила широкая спина. Резко хлопнула входная дверь. Приказчик вошёл в дом.

Уля облегчённо вздохнула, потянула важенку за повод, торопливо пошла к жёлтому окну. Поравнявшись с покосившейся дверью, девушка ловко вывернула ноги из юкс, откинула ногами лыжи, тенью росомахи скользнула к невидимой на фоне общего строения двери. Негромко скрипнула узкая дверь. Уля вошла в убогое помещение.

— Драствуй, они[4]! — поприветствовала она Ченку слегка взволнованно.

Та подняла голову, тут же уловила необычное поведение дочери. Недолго задержав взгляд своих чёрных, пронзительных глаз на лице девушки, отложила в сторону челнок и планку для вязания сетей, вытащила изо рта дымящуюся трубку, заулыбалась, заговорила на своём родном языке:

— Драствуй. доська! Почему так толго ноки таскаешь?

Уля ответила сразу, без утайки, как будто ножом срубила молодой росток талины:

— Они, я нашла в тайге лючи!

— Лючи? — удивлённо вскинула брови Ченка и проворно вскочила на ноги с медвежьей шкуры. — Де он?

Призывая за собой мать, дочь коротко взмахнула рукой, выскочила на улицу. Увидев на важенке сгорбившегося мужчину, Ченка с опаской остановилась рядом. Но Уля призвала к действиям. Мать подскочила и помогла снять со спины оленухи незнакомца. Человек попытался удержаться на ногах, но зашатался, колени подогнулись. Ченке и Уле стоило огромных усилий, чтобы удержать его.

— Пашто такой слапый? Отнако помирать сопрался? — залопотала Ченка.

В ответ мужчина что-то замычал, закрутил головой. Уля негромко проговорила:

— Тихо, они. Агафон услышит…

Ченка понимающе встрепенулась, бросила острый взгляд на жёлтые окна хозяйского дома, поднырнула под грудь незнакомца, потащила его на себе в избу. Стараясь помочь, Уля поддерживала сзади. Когда им наконец-то удалось втиснуть через узкий, низкий проход почти неподвижное тело, хозяйка дома осмотрела бородатое, осунувшееся лицо при свете лампады.

— У-у-у, люча, отнако! Пашто такой хутой, как амикан зимой? — воскликнула она, сдернула с головы шапку, потянула за рукав куртки — А руки-то! Красные, как прусника. Морозил сапсем. Ты што, руками в снегу мышей ловил? — И уже к дочери: — Где пыл? Как вытра, в реке плавал?

— Нет, они. Я его на Ахтыне нашла. Стрелял, на помощь звал. Я шла на выстрел, нашла след, стала тогонять. А он, — кротко показала глазами, — в Харчика стрелял. Упил… — объясняла со слезами девушка, стягивая с русского куртку.

— Зачем в тугутку стрелял? — нахмурив брови, грозно спросила Ченка.

— Есть… — наконец-то вымолвил первое слово русский и через некоторое время добавил: — Хотел…

— Они, он руку кушай, — тихо проговорила Уля.

— Как то, руку? — испуганно шарахнулась Ченка. — Ты што, труга стреляй, а потом кушай?!

— Нет… Он сам умер. Вчера утром. Я его тащил, а потом… Уже вечером… — едва слышно, с трудом переводя дыхание ответил незнакомец и повалился на земляной пол.

Мать и дочь подхватили, перенесли в дальний угол на шкуры. Раздевая, Ченка потянула за рукав холщовой, наполовину истлевшей рубахи. Уля стала снимать изодранные долгими переходами и временем ичиги. Когда в свете керосиновой лампы открылась голая, с выпирающими ребрами грудь, Ченка сочувствующе закачала головой:

— Эко, хутой какой! Как марал весной. А волосатый, — захихикала, толкая дочку в бок, — как росомаха. Пашто волосы на грути? Или зимой на лыжах без дошки пегаешь? Репра торчат, как у Ивашки палалайка. Тавно мясо кушай?

— Не помню… — тяжело ответил тот и, стыдясь, слабо потянул на себя маралью шкуру. — Последние две недели на рябине да на кедровом орехе… Поесть бы чего…

— Кушай закател? — Ченка растянула рот в довольной улыбке. — Это карашо. Отнако жить путешь! Ульянка! Бульон маненько в миску налей, мясо не тавай, помрёт. Пусть окрепнет. Муки маненька прось, жиру ложку, соли. А я пока руки-ноги жиром мазать путу. Амикана жир — это карашо, тёплый, как мех аскыра, ласковый, как малатой девка. Боль отпустит, согреет, приласкает, новую шкуру натянет. Шипко ладно, — негромко напевая, говорила Ченка, осторожно прикасаясь к обмороженным местам незнакомца чаячьим хвостиком, пропитанным тёплым медвежьим салом. — Кавари, как зовут?

Русский вздрогнул, приоткрыл глаза, тупо уставился на женщину.

— Звать-то? — как будто припоминая, выдержал паузу. — Зовут Сергеем. Зовите просто Серёжка.

— Серёшка?! — Ченка отпрянула и недоверчиво посмотрела русскому в глаза. — Врёшь, отнако. Серешка — в лавке, у Агафона. Она плестит, её на ухо вешают. А тебя как в ухо затолкашь?

Наверное, впервые за все время он улыбнулся уголками губ. Улыбка получилась грустная, но добрая. Ченка сразу же отметила: человек хороший, не злой.

— Нет, Серёжка — это не украшение. Это меня матушка так назвала. В честь моего деда, Сергея Ивановича.

— У-у-у, ты, имя какой новый, кароший! Первый раз, отнако, слышу.

— Ну а вас-то как зовут? — собравшись с силами, проговорил Сергей.

— Ченка зовут. Моя — тунгуска, отнако.

— Тунгуска?! — в радугу изогнул брови русский. — Эвенкийка, что ли? Но ведь ваш народ… Это что, получается, что я на север попал?

— Нет. Ты не попал. Это я сама ходи. На олене, — не переставая смазывать ему руки, неторопливо говорила Ченка. — У оленя тарог много! Вся тайга тарога. Кута надо — тута етет. А это Улька, — махнула головой в сторону девушки. — Доська мой.

— Дочь?! — он даже попробовал приподняться на локтях.

— А что? Непохоша? — хитро заулыбалась хозяйка избы.

— Нет… — в смятении выдавил Сергей. — Кабы не сказала, так и думал бы, что русская… — И добавил: — Красивая…

— У ней отец люча. Тима зовут, — гордо сказала женщина и многозначительно приподняла вверх палец. — Хозяин солота!

— Солота… — спонтанно повторил русский, немного о чём-то подумал и вдруг округлил глаза. — Золота? Ты говоришь о золоте, так? Это что, выходит, меня привезла на золотой прииск?

— Так-то, так, — согласно закачала головой Ченка.

— Но куда? На какой? Как называется?

Ченка подняла вверх три пальца, дала понять, что показывает цифру три.

— Третий? Тройственный? Троицкий? — угадывал он, а она наконец то утвердительно закачала головой.

— Новотроицкий, — вдруг поправила Уля и дополнила: — А рядом — Никольский, Фёдоровский, Егорьевский.

— А река… Река есть?

— Туманиха, — утвердительно кивнула головой Уля.