Владимир Топилин – Тайна озера Кучум (страница 23)
Все, кто находился рядом с местом происшествия, были повержены в шок. Более всего произошедшему изумился Дмитрий. Всю короткую драку от начала до конца он наблюдал с мезонина своего нового дома. Он был поражён спокойствию, хладнокровию и мастерски отточенным ударам Чистоплюя, что в некотором роде походило на отторжение собачьей атаки посаженным на цепь хищным, матёрым волком. Да, это было похоже на драку домашних животных со зверем, где первые бросаются на своего врага с визгом и лаем, а он, молча, полный спокойствия и решимости, хладнокровно отбивает атаку. Глаза! Его глаза поразили Дмитрия больше всего. Лёд, гнев, злоба и смертельная угроза читалась в глубоких, узких, проницательных зрачках. Уверенность в своих действиях в сочетании с твёрдой верой в победу повергли в страх окружающих.
Дмитрий понял, что для достижения своей цели Чистоплюй не остановится ни перед чем. Окажись в ту минуту в его руке нож, ружьё, топор или еще какое-то другое оружие, он бы убил не задумываясь. И это внушало ужас старателям и самому хозяину прииска. Дмитрий прекрасно понял, что своим дерзким поступком Чистоплюй мгновенно стал неоспоримым авторитетом. Именно такой человек был ему необходим, нужен, но уже не как разнорабочий на заимке, а как смотритель, охранник и поверенный в его делах. Дмитрий сразу же назначил его приказчиком и очень быстро понял, что не ошибся в своём выборе.
Агафон-Кулак оказался грамотным человеком, хорошо разбирающимся в делах торговли и надсмотра. В короткий период времени он удивил хозяина своей находчивостью и стал незаменим в обсуждении всех существующих проблем на прииске, если точнее выразиться, — правой рукой Дмитрия. Однако дальше старшего — во время отсутствия Набокова — на прииске Кулак продвинуться не мог. Он довольствовался положенной ему властью, но выезжать в город отказывался по разным причинам.
Теряясь в догадках от скрытного образа жизни своего подчинённого, Дмитрий не единожды пытался выяснить причину самовольного заточения в тайге, но всегда натыкался на неприступную стену таинственности, которая окружала прошлое Агафона и вообще всю его личность. Из любопытства Дмитрий попытался навести о нём справки. И очень скоро через знакомого пристава узнал, что это совсем не Чистоплюй, и тем более не Агафон-Кулак, а знаменитый на всю Россию Василий Николаевич Русаков, матёрый бандит, насильник и убийца, главарь разбойничьей шайки — Васька-Удавка, некогда державшей в страхе весь Урал. И своё прозвище он получил за то, что при каждом нападении на обоз любил душить свою жертву уздечкой или вожжами. Позже, в силу складывающихся обстоятельств и усилий Государственного департамента полиции, шайка была поймана и уничтожена. Оставшиеся члены банды были осуждены к пожизненной каторге в Сибири. Непонятно каким образом Агафон с этапа бежал, скрылся в неизвестном направлении и теперь находился в российском розыске.
Поразившись бурному прошлому Агафона, боясь такого страшного человека, Дмитрий хотел сразу же сдать его властям. Однако быстро понял выгоду от сотрудничества с разбойником. Хозяину была нужна власть, крепкая власть на прииске в его отсутствие, и он умолчал об Агафоне, стал ему покровительствовать и даже укрывать от всевозможных домогательств со стороны тайных агентов полиции.
И стал Васька-Удавка жить припеваючи, как бурундук при орехе. Но только боялся, что кара настигнет его за грехи прошлые. Живёт, а сам каждого куста боится…
Агафон нервно налил ещё коньяку, махом выпил, закусил. Тоскливо посмотрел на закат, нахмурил брови: что-то Пелагия долго копошится, никак хочет заставить его ждать. Надо бы пойти поторопить, гавкнуть разок, а то запрячется где-нибудь у Ченки, вытаскивай её потом оттуда!
На широком дворе возникло движение. Закрутили хвостами собаки, из дверей избы эвенкийки вышла Уля. Посмотрела на особняк, поправила косы, заторопилась к гостевой избе.
«Ах ты, красота ненаглядная! — хмельно подумал Агафон, — Выросла. Однако пора тебе настала. Как бы кто другой не перехватил… А что это так намалевалась? Рожу накрасила, бирюльки на себя понавешала. Никак перед кем рисуется? Не к добру это, надо посмотреть, а то, может, этот хакасёнок Харзыгак вперёд залезет…»
Он встал, подошёл к стене, где за потайной доской лежала заветная шкатулка. Открыл ларчик, достал тяжёлую жестяную коробку, хлопнул крышкой. Какое-то время жадно смотрел на украшения, гладил ладонью кольца, серёжки, подвески, цепочки. Выбрал небольшие серьги с рубиновым камушком посередине. Хороши! Не много ли будет? Да нет, в самый раз, клюнет, да и девственность того стоит…
Спрятал серьги в карман, остальные драгоценности убрал на место. Спустился вниз по ступеням. Навстречу в двери вошла Пелагия с ведром, полным молока. Агафон ухмыльнулся: знать, к удаче…
— Что так долго? — косо бросил женщине.
— Так пока управишься, всех накормитъ надо. Иван-то — вдрызг, — подавленно ответила Пелагия, проскальзывая мимо него.
— Ну, ты тут это, того, печь топи да на стол накрывай. А я пойду, посмотрю, что они там… — выдавил он и, не договорив, хлопнул дверью.
Торопливо зашагал к гостевой — подмораживает. Не доходя до избы, услышал брань, какие-то разговоры да непонятный шум. Открыл дверь — заулыбался. Ульянка здесь, тормошит пьяную Ченку, хочет увести её домой. Та весело хохочет, заваливаясь из стороны в сторону, пытается обнять и расцеловать дочь. Посреди комнаты дерут друг друга за волосы Калтан и Харзыгак. В углу за печкой в новом, уже до неузнаваемости грязном платье сидит Наталья. Она плачет, под левым глазом огромный синяк. Пытается подняться, но не может, до такой степени пьяная. За столом спит Иван. «Вот и ладно, хорошо, — с удовольствием подумал Агафон. — Как всё и надо…» И уже Уле ласково:
— Домой поведёшь? Подожди, я тебе помогу.
Сам к столу, собрал все ножи, ружьё, открыл двери, выбросил в снег: не убили бы друг друга по пьянке. Взял початую бутыль с водкой, сунул в карман тулупа. Подхватил Ченку на руки, скомандовал Уле:
— Открывай двери!
Девушка, как подмороженная осина, удивлённо приподняла руки, широко открыла глаза. Шутка ли Агафон впервые в своей жизни взял мать на руки, хочет нести домой. С чего бы это? Однако собралась сознанием, торопливо бросилась вперёд, широко открыла дверь, пропустила его на улицу, проворно засуетилась:
— Вот, тятя Агафон. Кладите её на нарты, здесь я сама увезу.
— Да будя, — гуманно ответил тот. — Что, я и сам донесу, лёгкая…
Уверенно, твёрдо направился с Ченкой на руках к дому. Пьяная женщина хохочет, брыкается, машет руками, как ветками на ветру, хочет идти сама. Уля быстро идёт сбоку, уговаривает мать, чтобы та успокоилась. Перед избой специально, громко заговорила:
— Пасипо, тятя Агафон! А то я бы с ней мучалась. А так вот, пыстро… Отпускайте её на землю, тут я сама…
— Да что там, — глухо бухнул тот в ответ. — До места доставлю. Отворяй творило!
Уля нервно затопала ногами, какое-то время перебирала руками по двери, изображая, что не может открыть избу. Наконец-то распахнула скрипучую дверь. Агафон медведем ввалился в помещение, бросил Ченку на шкуры, шумно выдохнул:
— Ну вот, однакось, пришли!
Уля бросилась укладывать мать спать, а сама косо смотрит, когда хозяин заимки уйдёт прочь. Но Агафон и не думает. Бухнул на стол четверть с водкой, вальяжно снял с себя собачью шубу, повесил её на стену, а сам важно сел на чурку около стола:
— Давай, Ульянка, кружки. Пить будем!
Подобные слова — что приказ. Проворная Ченка вмиг отрезвела, оттолкнулась от дочери, вскочила на пьяных ногах, едва не падая, подскочила к столу:
— Ай, Гафонка! Молотес, отнако! Карашо говорил, Ченка тоже вотка хочет.
— Ну, раз хочешь, значит, нальём. — Агафон забулькал по берестяной посуде прозрачной жидкостью. Себе налил половину, Уле так же, а третью, Ченке, до краев. Девушка замотала головой:
— Нет, я не буду..
— Пей, пока я прошу, — тепло, наигранно ласково протянул Агафон. — Что, ты не хочешь со мной выпить? Немного можно…
— Пей, доська. Гафонка кавари — пить нато, а то опижайся путет, — едва ворочая языком, подначила мать и сама схватила свою кружку.
Уля нерешительно подошла к столу, протянула руку к водке, поднесла посуду ко рту, слегка примочила губы. Агафон обиженно закачал головой:
— Э-э-э нет, мы так не договаривались. Надо до дна, а то удачи не будет!
— Так-то так, — залопотала Ченка. — Нато пить всё, а то плохо путет, — и потащила кружку к губам. — Мотри, как нато…
Подражая русским, запрокидывая голову, женщина стала медленно пить, однако до конца не осилила, поставила кружку на стол, с шумом задышала, потянулась рукой за солёным хариусом:
— Эко! Крепко, отнако, как смола…
Уля долго отнекивалась, отставляла посуду, но под натиском Агафона и Ченки сдалась, сделала несколько быстрых глотков, едва не захлебнувшись, замахала руками, запила водой. Довольный хозяин заимки тоже пригубил несколько глотков, стал расспрашивать девушку об охоте. Ченка какое-то время поддерживала разговор, даже пыталась вставить несколько слов. Но потом как-то вдруг разом замолчала, осоловело закрыла глаза и повалилась на пол. Уля едва успела подхватить её на руки и с помощью Агафона перенести на лежанку в углу избы.