Владимир Топилин – Дочь седых белогорий (страница 33)

Поёт Ченка, а на душе радуга летнего дня, тёплый ветер затухающей осени, тишина глухой зимы, волнение весеннего восхода солнца. Благодать и покой заполняют сознание. Горячее сердце спокойно вспоминает мгновения протекающей жизни. Тяжёлые веки залепляет сладкий мёд. Усталое тело погружается в глубокий сон.

Безымянная река

Загбой проснулся от холода. Голую грудь и босые ноги словно прокусили острые волчьи клыки. Руки дрожат рябью воды. Зубы отстукивают быстрый полет порхнувшего рябчика. На губах, во рту жаркое дно пересохшего озера, где неделю назад сдох олень. Он приподнял голову, посмотрел вокруг. Рядом, с головой закрутившись в спальник, спит Дмитрий. Костёр давно потух и не имеет ни малейших признаков жизни. Хотел привстать, но тупая, колющая боль прошлась по спине и положила его на место. Лихорадочно протянул руку за спину и горько усмехнулся: в пьяном угаре, ночью развалился на еловых корнях и отлежал себе ребра. Лохматый олений спальник валялся где-то в стороне, под ногами. Возможно, он сам его затоптал ногами в сонном беспамятстве.

Повернувшись на спину, натянул на холодную грудь лёгкую дошку. Стало немного теплее. Привстал, сел, посмотрел на синие ноги. Длинные лосиные арамусы висели над головой на сучках ели. Загбой вспомнил, что вечером повесил их сушить, но, видимо, так и не смог надеть. Потрогал руками ступни – холодные, как осенняя перенова. Попробовал пошевелить пальцами, получается, и очень даже хорошо. Старая боль отступила, её заменила нервная, далёкая ломота – последствия перенесённой травмы. Протянул руку, снял тёплую обувь, натянул арамусы на ноги. Попробовал встать – получается. Шагнул: хоть ещё и больно, но ноги слушаются хозяина. По всей вероятности, этой ночью произошёл перелом в лечении и наступила пора ходить по земле самостоятельно.

Загбой облегченно вздохнул, однако пройтись без палки пока что не решился. Его «верный орон» – посох – стоял позади дерева со вчерашнего вечера. Он с удовольствием взял его в руки, погладил, положил рядом с собой.

Несмотря на озноб, внутри тела старая гарь. После вчерашней попойки в животе горит костёр. Загбой пробежался руками по котелкам и кружкам – воды нет. Может, пролили… Увидел фляжку из-под спирта, обрадованно схватил и тут же осекся – пустая. Выпили все. Безразлично взял котелок, встал, превозмогая боль в ногах, пошел к реке за водой.

Голубой рассвет леденящим покрывалом проявил безбрежный мир тайги. Как и предсказывалось с вечера, мокрую землю покрыл иней. Прозрачным хрусталем покрылись омертвевшие деревья, кустарники. Стеклянным переливом схватилась молодая трава. Морозный воздух застыл в невидимом вздохе. Яркие весенние цветы, не успев закрыться на ночь, так и замёрзли очаровательным, пестрым платком. В прибрежных тальниках пригрелись, парят спинами отдыхающие олени.

Где-то в стороне, под разлапистыми елями спит Ченка. Ей тепло, потому что с трех сторон к ней прижались свернувшиеся собаки. На движения охотника все трое приподняли головы, посмотрели в сторону хозяина, но, не обнаружив ничего нового и подозрительного, не пожелали покинуть своих нагретых мест.

Загбой старался не шуметь, но стеклянный хруст ломаемого ногами льда все равно разбудил нахохлившийся мир живой природы. Где-то в глубине леса затрещал дыргивка (дрозд). Далеко в пойме засвистел рябчик. Призывая всех к продолжению жизни, негромко зацокал лесной конёк. Заслышав идущего, зашевелились моховые рога – олени повернули головы в сторону человека, но, признав в нем хозяина, спокойно опустили уши.

За ночь уровень реки упал в два раза. Вода посветлела до чистоты девичьей слезы, на дне просматривался каждый камешек. Бугристые волны поникли, умерили свой бег. Переправиться через бурное течение именно в этом месте не представлялось никакой возможности. Довольно сильный напор воды и глубина могли доставить каравану большие проблемы, поэтому надо было где-то искать более мелкий брод.

Загбой прокрался сквозь густые заросли тальников к воде, обломал забереги, припал к живительной влаге. Какое-то время глотал ледяную воду, пока не заломило зубы. Наконец-то напившись, присел на корточки, зачерпнул в котелок воды и облегченно вздохнул – хорошо! На душе стало легче. Горная вода освежила тело, возвратила голове ясные мысли.

Он улыбнулся сам себе, посмотрел на бирюзовое небо, в котором не было ни единого облачка, на противоположный берег, куда им предстояло переправиться, вверх, на смеющуюся реку. Неподалеку, в ста метрах увидел плывущую корягу. «Эко! – удивился. – Такой мороз, а все равно весна берет свое. Вымывает кочки и пни, несет куда-то в неизвестность…» Хотел сам себе сказать что-то еще, но так и замер, выкатив глаза. Смотрит и не верит: что вместо коряги прямо к нему плывет сохатый!

Бросил котелок, попятился назад за кусты. Шутка ли, сама добыча в руки идет! А ружье-то там, под елкой стоит. Эх, эникан![23]

Заторопился, как всегда бывает в подобных случаях, побежал вприсядку, как гусь к кострищу. Даже забыл посох – не до этого. Старался двигаться как можно незаметнее, но получилось как всегда. Зверь заметил человека, развернулся посреди реки, поплыл назад, на противоположный берег. Загбой увидел краем глаза перемену ситуации, еще быстрее поспешил к кострищу. Добежал, схватил свое старое ружье – надёжное, проверенное десятки раз, – вспомнил, что вчера утром забивал пулю, побежал назад.

На суету приподняли головы собаки, не поймут, что это хозяин суетится? Увидели ружье, вскочили разом, нюхтят воздух, выискивая запах добычи, смотрят по сторонам. Но им не видно сохатого из-за кустов, а запах зверя река уносит вниз. Взволнованные олени приподняли головы, смотрят удивлёнными глазами на человека, опасаясь возможного выстрела, нервно подрагивают линялыми, провалившимися боками.

А Загбой уже у кромки воды, в кустах. Просунул ствол шомполки в небольшое окно, обстоятельно посмотрел на добычу. Прикинул расстояние, щелкнул курком и, прицелившись в горбатую тушу, ждет момент. А зверь уже на противоположной стороне, коснулся ногами каменистого дна, выскочил из воды до колен, пружинисто остановился, повернул голову назад, зашевелил ушами. Смотрит назад, слушает опасность. А охотнику только этого и надо.

Громогласный взрыв распорол утреннюю тишину. Метровое пламя полосонуло от тальников над водой в направлении противоположного берега. Сизый дым окутал прибрежное пространство. Дождевые льдинки посыпались с деревьев. От громкого выстрела полопались стебли замороженных трав. У Загбоя заложило уши, отдача сильно толкнула в плечо, посадила на пятую точку опоры. В глазах потемнело от вспышки, но это не помешало увидеть, как длинноногий исполин подломился в коленях, присел на круп, взгорбатился и приложил голову к груди. Но это продолжалось какую-то долю секунды.

Через мгновение сохатый уже вскочил на ноги, рывком дёрнулся вперёд и в несколько прыжков растаял в густых зарослях тайги. Но охотник доволен собой. По поведению зверя он видел, что свинцовая пуля попала в печень и зверь уйдёт недалеко. Тихо наговаривая, Загбой ласково гладит своё ружьё, цокая языком, удовлетворённо качает головой.

Выстрел переполошил всё живое. Перепуганные олени вскочили на ноги. Между деревьев заметались притаившиеся птахи. Мимо Загбоя пронеслись собаки. Они видели, в кого стрелял хозяин, заметили убегающего сохатого. Охотничий инстинкт безраздельно приказал им следовать за добычей, и они тут же, не раздумывая, бросились в холодную воду и быстро поплыли на противоположный берег. Следопыт не попытался их остановить. Держать зверя – это прямая обязанность лаек. Наоборот, охотник напутственно подбодрил их, а сам поспешил к кострищу.

Ченка уже разводила костёр. Из спальника выглянул Дмитрий, непонимающе, сонными глазами уставился на Загбоя:

– Чего стрелял?

– Эко! Спим толго! Отнако зверя тобывал, сеготня путем кушай свежую печёнку! – спокойно ответил охотник, бережно повесил на сучок ружьё и присел рядом. – Надо чай пить, да путем тумай, как на ту сторону ходи.

Через час караван начал своё движение вверх по реке. Загбой решил найти для переправы более мелкий перекат, где можно спокойно перевести оленей на сопредельный берег реки, не замочив котомок.

Сегодня в плане распределения мест в караване произошли добрые изменения. Загбой снова занял своё место во главе аргиша. Дмитрий отказался от носилок, изнывая от боли, сел на своего учага и поехал вслед за охотником. По его внешнему виду было понятно, что передвижение верхом доставляет ему только мучение, однако твёрдое слово русского самостоятельно противостоять болезни утвердило его дух и вызвало в глазах спутников уважение. Ченка ехала в хвосте каравана.

Загбой торопился. Поводом для скорого движения служили обременяющие обстоятельства. Несмотря на раннее утро яркое весеннее солнце уже выкатилось над вершинами гор, озарило золотом заледеневшую землю, пригрело горячими лучами нахохлившуюся тайгу. Через час, максимум – два растопится слежавшийся снег близкого белогорья. Горные ручьи очень быстро напоят горную реку мутной, быстрой водой. Преодолеть беснующийся поток тогда будет намного сложнее, если вообще возможно.

За небольшой промежуток времени прошли несколько километров, но подходящего места для преодоления препятствия так и не нашли. Как будто показывая свое превосходство, бурная стремнина напористо несла мощный поток по крутому руслу. Волны бились о многочисленные валуны, играли, бесились от ударов о каменную твердь, создавали иллюзию магматического наплыва извергающегося вулкана. Высота гор образовывала сплошной перекат. Давление воды и глубина делали реку дурной, опасной. Чтобы переправиться через неё – надо иметь полное безрассудство, быть глупым, непредусмотрительным.