Владимир Титов – Одна нога здесь… Книга первая (страница 5)

Одно только диво – хозяйки нигде не видать! На миг было представилось Яромилычу, что вот сейчас две мягкие ладони прикроют ему глаза, и он заулыбается против воли. Ибо вспомнит их, и запах все тот же вспомнит – хвои свежей. Неужто помнишь? – удивится Любава (а это окажется, конечно же, она, кто ж ещё!?). А он, вместо ответа, разведет её руки, обернется и обнимет. Пусть не та Любава окажется перед ним, не молодка, которой запомнил навек, а милая старушка, лукаво щурящаяся из цветастого платка, прежнюю Любаву напоминая разве лишь цветом зеленых глаз да ещё чертами лица. Пусть так, но все же это будет она. Снова она!

Миг прошел, ничего не случилось, и Яромилыч открыл глаза, закрытые было в ожидании. Происходящее всё больше напоминало какой-то вязкий муторный сон. Что-то было определенно не так! Не к такому приему он готовился. Старик снова осмотрелся. Так, что тут у нас? Половики. Полы выскоблены набело. В красном углу божница, под ней большой стол, поверх стола скатерть льняная, ни пятнышка. Две крепкие лавки. Лоскутное одеяло и взбитые подушки на постели – большие, а поверх маленькие. На окошках завески расшитые. Печка. Печку Яромилыч потрогал. Холодная, пищу сегодня в ней вообще, похоже, не готовили. И вид у печи такой, словно сложили её совсем недавно. Он заглянул в устье, потянул носом. Пальцем даже проводить не надо – копоти ни следа! Ну, как есть новая! Горшки, глиняные мисы и кружки, на полочке у печи, тоже такие, словно вчера у горшечника куплены. Что за чёрт тут творится? Да будь Любава хоть трижды чистюлею, но не могла бы она в такой чистоте печь и посуду содержать!

Но, если не считать этого, всё, вроде, на своих местах. Яромилыч собрался с мыслями. Так, ещё раз. Половики. Полы выскоблены. Стол, на нем скатерть и кусок обгорелой бересты… Так, погоди-ка! Какой бересты? Не было на скатерти ничего! Яромилыч мог хоть Сварожьим молотом поклясться, что пока он смотрел на половики и пол, скатерть была пустая. Но, перед тем, как он глянул на стол, в какой-то кратчайший миг береста появилась. И, что самое удивительное, именно кусок бересты никак не вязался со всей этой чистенькой, уютной хатой. Не отсюда он был. Никак не подходила его обгорелая хрупкая кромка ко скатерти, что была белее лебяжьего пуха. Сильно давила неестественная тишина, царившая в доме, и ещё, словно предвестник какой-то опасности, зуд в отсутствующей ноге усилился. Происходило, что-то очень странное!

Яромилыч хоть зрением уже похвастать не мог, но и отсюда, от печи, видел, что на бересте что-то написано. Не раздумывая больше, он быстро шагнул к столу и схватил берестяную записку. «Вятша! Друженька!» – начиналась она. У Яромилыча сразу потеплело на сердце. Кто же кроме Любавы мог бы написать эти строки? От нее береста-то, от нее! Ещё раз пробежав глазами коротенькое вступление, он принялся за основную часть послания. Дальше шли слова, смысл которых до Яромилыча никак не доходил. Было тревожно, и от волнения строки прыгали перед глазами. «Вятша! Друженька! Верь мне! То, что ты сейчас видишь вокруг себя – наваждение! Ни к чему не прикасайся и ничего не трогай! Сейчас я не могу объяснить тебе, что происходит. Сразу же, как только прочтешь мою записку, беги оттуда. Я буду встречать возле кривой берёзы. Ты должен помнить её. И не медли. Жду тебя.»

Яромилыч недоуменно тряхнул головой. Что это? Розыгрыш? Не очень-то похоже! Но, все равно, что значит «беги», «кривая берёза»? Пока он размышлял, берестяной клочок в его руках затлел. Язычок огня быстро схватился по сухому, и через считанные мгновенья лизнул деда за пальцы. Яромилыч ойкнул и уронил горящие остатки бересты на пол. Ему показалось, или пол и впрямь пошёл морщинами в том месте, где его прижег огонь, перед тем как потухнуть? Вот снова пошла длинная морщина! Ещё! Яромилыч в испуге отшатнулся. Пол, точно почувствовав ожог, начал мелко дрожать. На месте, где лежали почерневшие хлопья бересты, вдруг запузырилась, словно сало на сковороде, треснула и расползлась какая-то плёнка, под которой уже не было дощатого пола.

И тут лавиной навалились звуки! В воздухе гудело, глухой рокот накатывался вязкими волнами. Боги святы, да что ж это такое деется? Дед поискал глазами божницу, где у всех стоят домашние Боги. Вместо нее в красном углу мигал огромный чёрный глаз с синеватыми прожилками. Смотрел на деда пристально, страшно, словно стараясь заворожить. Не в силах отвести от него взгляда, Яромилыч пятился спиной к печи, пока не уткнулся в нее. Вместо холодного камня, спина внезапно ощутила что-то живое, звериное, трясущееся от напряжения. Обернуться он не успел. Пол, или точнее то, что притворялось полом, вздыбился под ногами горбом, и горб, точно морская волна, понес его туда, где раньше он видел постель. Но не было постели. Какая-то жуткая пасть оскалилась оттуда, щерясь острыми, как ножи клыками и шевеля в глубине языком, все ещё похожим на лоскутное одеяло. Смрадное звериное дыхание парком вырывалось из нее, чуть не сбивая деда с ног.

В молодые годы Яромилыч запросто выделывал коленца «топотухи», сигал в чехарду через головы стоящих товарищей, толкался с завязанными глазами, стоя на обледенелом бревне, закрепленном выше плеч взрослого человека – и случалось оттуда падать! Ушло давно то времечко, когда спина была гибкой, а движения резкими и точными, но сейчас, перед лицом смертельной опасности, старые навыки вдруг ожили в дряхлом теле. Яромилыч, улучив миг, уперся палкой в низ катящегося горба, навалился на нее обеими руками и кувыркнулся через себя вбок, стараясь уйти от страшного оскала. Голова закружилась! Нет, не голова! Это мир разом крутанулся над нею! Здоровая нога вместе с деревянной калабашкой прочертили в воздухе почти ровную дугу. Пасть цапнула воздух, не достав до старика каких-то пол-локтя, клыки чавкнули, столкнувшись друг с другом и Яромилыча оросило слюной чудища. Приземление на ноги получилось не совсем удачным, соседний горб поднимался как раз навстречу и дед сильно зашиб ступню, а деревянная культя как будто треснула. Яромилычу просто некогда было осознавать происходящее. Случись ему совершить такой прыжок прежде – да не смог бы, не смог! – сердце, наверное, колотилось бы как зверь в тесной клетке, требуя немедленной свободы. Но сейчас всё внимание поглотило собственное спасение – тело хотело жить и спасало самое себя, пусть старое, пусть калеченное, но живое!

Новый горб, шершавый, с зеленовато-черным отливом, на который ступил дед, тоже спешил к пасти, ниспадая возле нее. Снова упор палкой и кувырок. И ещё один! Яромилыч огляделся, качаясь и пытаясь сосредоточить взгляд – то, где или в чём он находился, теперь уже нисколько не напоминало прежнюю чистенькую избу. Стены клубились маревом, сохраняя какое-то подобие окон. Мирные домашние вещи на глазах теряли свой облик, превращаясь во что-то невообразимое, что только в дурном сне пригрезится: стол выпустил из-под жестких закрылков столешницы множество черных мохнатых ног и пытался уползти, лавки оплыли как свечи, потеряли цвет и мелко, студнеподобно тряслись, стенные полки неспешно стекали вниз грязными кляксами, пошевеливая короткими рожками, наподобие улиток, бывшая божница пучила своё бешеное око. Откуда-то доносился шелест и скрежет, точно из ларца, полного сороконожек со стальными когтями, что-то хлюпало, чавкало, посвистывало и ухало, будто нечто, не имеющее образа, шагало по болоту, заставляя трясину исторгать пузыри дурного воздуха. В воздухе повис густой смрад, точно в могиле чудовища, гниющего не одно тысячелетие…

Каким-то невероятным образом пространство внутри избы стало больше. В свои три прыжка через голову Яромилыч давно бы уже вылетел в сенцы, а тут – едва ли сильно удалился от пасти, рычащей и клацающей зубами, которых явно становилось всё больше. С потолка, – если это шевелящееся марево спутанных теней можно было назвать потолком, – вдруг свесилось что-то длинное, вроде червя, с шипящим зевом. Дед, желая ударить, оттолкнуть эту мерзость, двинул по червю палкой, но тварь оказалась куда проворнее. Она перехватила палку поперек и принялась терзать её, норовя вырвать из рук. Яромилыч тщетно пытался отнять палку, держась за оба конца её, в опасной близости к страшной морде. Всегда выручала, а тут уж без нее точно пропаду! – осознал он, словно молния поразила. Червь потянул добычу к себе наверх, а горб под ногами у деда уверенно катился навстречу пасти, и Яромилыч решился! Он повис на палке всем весом, оттолкнулся ногами и полетел. Червя вытянуло из верха на пядь, он истошно зашипел, но продолжал сжимать в зубах древко, пока старик пролетал над дёргающимися горбами. Всё ближе и ближе к окнам, точнее, к тому, месту, где их очертания ещё угадывались, помалу задымляемые стенами. Тут червь не выдержал. Голова гадины с противным чмоком оторвалась, тулово утянуло назад, а Яромилыч упал туда, где недавно стоял стол, или чем там была эта тварь? Падал так, как обучали ещё в детстве, с кувырком, чтобы не отбить себе ничего. «Главное сохранить палку!» – билась мысль. Голова червя, намертво сцепившая зубы, так и торчала посередь её, древесина в месте укуса почернела, словно обугленная.