Владимир Тендряков – Школьные годы (страница 85)
Мать подбавила:
«— …А может, мне лучше не спасать больных, заняться тобой? Ты здоров, тебе смерть не грозит, но ты так глуп и ленив, что нужно следить, хватать тебя за руку, силой вести к столу, чтобы учил уроки».
Неужели и отец с матерью его тоже не понимают?
А что, собственно, надо понимать? И понимает ли сам Дюшка, что происходит с ним в эти весенние дни? Все перепуталось в его голове. Еще вчера небо было как небо — просто синее, а сегодня тянет, «засасывает». Солнце было как солнце, а сегодня «непричесанное, весело-разбойное». Вдруг стало казаться Дюшке, что он понимает щебет воробьев, что он видит, как только что выползшая из земли зеленая умытая трава пьет солнечные лучи, что он слышит, как стонет земля, как «шевелится», «крадется»
«Ты не заболел, Дюша?» — спрашивает его Минька.
Может, он и в самом деле заболел?
Десять раз на день он видел эту долговязую и нескладную Римку Братеневу — ничего в ней такого особенного не замечал. А тут его вдруг как ушибло: она похожа на Наталью Гончарову! И Дюшка влюбился… Санька Ераха и раньше был неприятен Дюшке, но только сейчас он почувствовал: ненавидит его. «Ненавидит, что Саньке нравится мучить кошек, убивать лягут. Казалось бы, тебе-то какое дело — пусть, коли нравится. Нет, ненавидит Санькины привычки, Санькины выкаченные глаза, Санькин нос, Санькино плоское лицо, ненавидит просто за то, что он такой есть».
И все это, как гром среди ясного неба, свалилось на Дюшку: и любовь, и ненависть, и неистовая жажда, чтобы его понимали, и горькое чувство, что он одинок — никто его не хочет понять!
Дюшка оглушен надрывным боем своего сердца. Да, да, это сердце проснулось! Теперь оно будет не только выполнять механическую работу: перегонять кровь. Теперь оно будет любить и ненавидеть, радоваться и страдать — этой весной, в этот день, под этим солнечно-синим небом ставшее взрослым Дюшкино сердце.
Впрочем, сам Дюшка об этом происшедшем в нем перевертыше пока не догадывается. Не догадываются об этом пока и окружающие его люди.
Знает об этом только читатель. И с великим напряжением ждет.
Все накалено. Все до боли в глазах наэлектризовано. Конфликт достиг своего апогея. Как же поступит В. Тендряков? Какое из двух возможных выберет он продолжение: до предела взвинтив, взбунтовав ситуацию, пойдет ли он на попятный, переведя повествование в спокойное русло, или же, запалив мосты и не жалея ни себя, ни других, ринется в рукопашную, чтобы те, против кого он сегодня заострил свою мысль, собственным сердцем ощутили ее уколы?
Шахматисты говорят: такой-то гроссмейстер в такой-то позиции из всех возможных выбрал самое острое продолжение. В. Тендрякову, его натуре гроссмейстера несвойственно позиционное маневрирование, хотя его «фигуры» к моменту атаки прекрасно успевают занять наиболее выгодные — как «белые», так и «черные» — поля. Его стихия — это внезапный тактический маневр, неожиданные комбинации, отважные жертвы. Его стратегия не постепенная эволюция заданной им же самим позиции, а революция ее — кровь и пепел!
И вот Дюшка поднимает с земли кирпич и с помутненной головой идет на мучителя кошек, лягушек и всего живого, что есть на улице Жан-Поля Марата в Куделине, — Саньку Ераху.
Все негодяи, как хорошо известно, трусливей последнего зайца. Санька отступает. Но чтобы простил он Дюшке свой позор, свидетелем которого стала вся улица, — нет, никогда!
«Прольется кровушка!» — грозит он Дюшке при следующей встрече, и Дюшка знает, что это не простое бахвальство: Санька носит в кармане нож. «Покалечит — что ему?» — опасается за своего друга Минька. «Плевал, не боюсь!» — говорит Дюшка. Теперь он всегда будет таскать в своем портфеле кирпич. Тяжесть, конечно, но зато этот «мешающий жить на свете» Ераха его не тронет.
Уж так и не тронет?.. Безжалостный в своем желании заставить читателя почувствовать себя в Дюшкиной «шкуре», В. Тендряков добела раскаляет действие.
Вот гулко стукается об пол случайно выпавший из портфеля кирпич, и Вася-в-кубе (это произошло на его уроке) торжественно относит его в учительскую. Дюшка обезоружен!
Вот на большой перемене подходит ж Дюшке, вьется вокруг него первейший Санькин прихлебатель Колька Лысков: «— Дю-юш-ка… Он тебя и с кирпичом хотел… У тебя кирпич, а у него ножик. Хи-хи!.. Теперь он тебя и без ножа… Хи-хи! Мамка не узнает».
Вот и сам Санька стоит в окружении «холуев» — ухмыляется.
А вот долетает до Дюшки веселый и беззаботный смех Римки Братеневой. «И смех толкнул… Всю выношенную ненависть, свои несчастья, свой стыд — в пятнистую физиономию, в нечистую зелень глаз, в кривую, узкую улыбочку!..»
Итак, не Санька первым полез на Дюшку, а Дюшка — первым! И вот избитый, с переломанным носом он дома. Отец вне себя. В ответ на Дюшкино объяснение, кто такой Санька и почему он полез с ним драться, отец кричит, что ему наплевать на Саньку — на Дюшку ему не наплевать.
«— Санька убивать любит… лягуш.
— Лягуш?.. Черт знает что! Да мне-то какое дело до этого?»
Сакраментальная фраза произнесена! Какое отцу дело до того, что кто-то там любит убивать? Он не верит, что в их поселке, по их улице спокойно расхаживает подросток с замашками палача, и, когда Дюшка, страстно желая, чтобы отец поверил ему, понял и осознал грозящую в Санькином лице для людей опасность, говорит, что Санька Ераха — зверь, что ему и человека убить ничего не стоит, отец лишь отмахивается от него, как от дурачка: «Ну знаешь!»
Занятый своими «взрослыми» делами, своими дровами и кранами, он не имеет ни малейшего представления о той жизни, которой живет его сын. Он думает, что Дюшка все еще мальчик, ребенок, притом нерадивый (об этом говорил Вася-в-кубе) и глупый (об этом говорит мать), и потому все эти разговоры о каком-то живущем среди них потенциальном убийце — конечно же, бредни насмотревшегося в кино разной белиберды сопливого мальчишки. И ничего больше!
Он не считает Дюшку равным «партнером» в суждениях о жизни, не считает его полномочным судить о тех или иных сложных ее явлениях. Он слишком высоко ставит себя над Дюшкой, слишком низко ставит под собой Дюшку. В этом все дело. Отсюда его нежелание понять своего сына.
Душераздирающе кричит, трясется в рыданиях Дюшка: «Никому нет дела до Саньки! Никому! Он вы-растет и тебя убьет и меня!..» На его крики появляется из другой комнаты мать и спокойно говорит: «Обычная истерика».
Что? Что она такое сказала!.. О, трижды разнесчастный Дюшка: «никто его не понимает, никто не жалеет — даже мать!»
Но если даже мать тебе не поверила, тебя не поняла, то разве поверят тебе, поймут тебя учителя? Да и вообще — способны ли эти взрослые чему-либо верить и что-либо понять?..
В. Тендряков как бы обнадеживает Дюшку: способны. Но для этого им недостаточно только слов — им подавай факты. И он такой факт «подает»: он вкладывает-таки в руку Ерахи нож и… «проливает кровушку». Не Дюшкину, нет. Кровь за него проливает Минька.
На разбирательстве в школе дела о Дюшкином кирпиче Минька, так же как Дюшка своих домашних, пытался убедить учителей, что Санька Ераха палач. Но, как нам уже известно, кошки с лягушками — это не факты. Учителя Миньку не поняли. Зато прекрасно понял его Ераха. И некоторое время спустя «выдал» недостающий факт.
Безжалостный В. Тендряков!
А может, гуманный В. Тендряков?.. Пожалуй, это будет вернее. Гуманизм — это ведь не только любовь к людям, но и ненависть к тому, что в них осталось еще с пещерных времен, когда взаимопонимание между людьми достигалось только одним-единственным способом: ударом дубины по голове…
Продемонстрировав высокую технику «ведения атаки», В. Тендряков тем не менее как бы приводит свою «партию» к «ничейному результату»: Дюшкины родители теперь с горделивой любовью вглядываются в такое детски знакомое и такое, оказывается, мужественно-незнакомое лицо сына, прислушиваются к его словам, удивляются их мудрой простоте и неординарности выражаемой ими мысли, уважительно и согласно кивают головами. Но В. Тендряков… хитрит. Это пиррова ничья — и для Дюшкиных папы и мамы, и для его учителей. Читатель их видит — внимательных, понимающих. Но забудет ли он, какими были они до того, пока не случилось несчастье? Пока еще невредимым ходил по земле Минька?
Простит ли?..
Есть такое понятие: писательский долг. Этот долг вроде общий для всех, кто сделал свою жизнь профессией рассказывать людям о жизни и смерти других людей. И все же каждый писатель понимает свой долг по-разному. В. Тендряков видит свой долг в том, чтобы находить и вскрывать отрицательные явления нашей жизни, не развенчав которые, не одолев трудно, а порой и невозможно — он в этом уверен! — двигаться вперед. А. Кузнецова видит свой долг в другом. Она ищет в жизни положительные явления, с тем чтобы, поведав о них, зажечь читателя жаждой быть похожим на тех, кого она ставит в пример, на кого, по ее убеждению, надо равняться. Герой повести «Честное комсомольское» погибает. Трагический факт. Но под пером А. Кузнецовой он становится фактом оптимистическим. Жизнь и смерть ее молодого героя оставили след на земле.
Что же оставил людям Саша Коновалов — десятиклассник, комсомольский секретарь Погорюйской школы? Что мог вообще им оставить этот только начинавший жить человек, по сути дела, еще мальчишка? Разве что только память о том, что погиб на пожаре, спасая колхозное добро?