Владимир Свержин – Воронья стража (страница 8)

– Как верный пес, отосланный рукой хозяина, чтобы принести из воды пронзенную стрелой дичь, так и я спешу припасть к вашим стопам, дабы преподнести сей ничтожный дар, сию корону, венчавшую верховных правителей Вест-Индии. И хотя блеск камней, покрывающий сию языческую корону, способен лишить рассудка всякого в тех заморских землях – он ничто, блеск от стеклянного осколка близ совершенного бриллианта, перед красотой и великолепием моей королевы.

Я горько усмехнулся. Увы, что поделаешь, Елизавета была тщеславна. До дрожи, болезненно тщеславна. Должно быть, детство и юность, проведенные в жестком, холодном отлучении от двора, годы, проведенные в ссылке, почти что в заточении, наложили на ее характер неизгладимый отпечаток. Будучи хорошенькой лет в четырнадцать, она довольно долго слыла красавицей, впрочем, не совсем заслуженно. На ее беду, оспе нет дела до королевского величия, и, невзирая на все усилия лекарей, следы ужасной болезни все же виднелись на щеках королевы. Сейчас ей было сорок или что-то около того. Девичья прелесть ее уже весьма поистерлась, и нынешняя красота была нарисована на лице румянами, белилами и сурьмой, превращавшими лик августейшей «девственницы» в безжизненную маску. Но горе тому, кто бы не преисполнился восторга и не пленился неземным сиянием, исходящим от ее величества Елизаветы I, хранительницы веры, королевы Англии, Ирландии и Уэльса и прочая, прочая, прочая. Рейли был не из таковых. Заслужив благосклонный кивок и улыбку государыни, сменившей тортильон на лучезарную диадему, он, казалось, просиял так, что затмил на мгновение собственный подарок.

– Мой дорогой брат Эндрю здесь? – негромко произнесла королева, и я скорее прочитал по ее губам, чем услышал, этот вопрос.

– О да, ваше величество! – куда громче ответил Уолтер, вновь склоняясь в поклоне. – Он приносит свои нижайшие извинения, что не явился сюда лично, дабы выразить глубочайшее почтение к своей венценосной сестре. Но особая щекотливость его положения…

Корсар умолк и выразительно покосился на дюжих телохранителей королевы, сопровождавших государыню на борт коробля. Их было всего пятеро. Остальные продолжали стоять на берегу. И хотя десяткам головорезов абордажной команды вряд ли составило бы труд покончить с построившимися за спиной Елизаветы стражами, поднимать шум раньше времени не входило в планы сладкоголосого пирата.

Конечно, ему в этом можно было бы помешать, выскочив на палубу с криками «Измена! Западня!» или что-нибудь в этом роде. Возможно, такая проделка поломала бы коварные замыслы Рейли, но на моих собственных планах такое поведение неминуемо поставило бы точку. Даже не точку – крест. Почти тот самый, о котором не так давно говорил д’Орбиньяк. И не столько на планах, сколько на мне самом. А потому оставалось лишь выжидать, переговариваясь на канале закрытой связи с Лисом и транслируя все происходящее в Париж пану Михалу.

Верно оценив намек недавнего фаворита, Елизавета небрежным жестом велела охране покинуть корабль и ждать ее возвращения на берегу. Та повиновалась с четкостью настроенного механизма, отгромыхав сапожищами по сходням, едва что не чеканя шаг. А продолжающий рассыпаться в любезностях корсар, почтительно указывая дорогу властительной госпоже, повел ее к месту заточения «августейшего брата». Таким же вот образом ловит бессмысленных мошек хищный цветок росянка, любезно раскрывая наивной жертве свои прелестные лепестки и маня ее благоухающей капелькой сладкого липкого нектара. Один лишь миг – ловушка захлопнется, и никто больше не увидит несчастную букашку, позарившуюся на дармовое угощение. И не вспомнит никто.

Стража у входа в мою каюту единым движением салютовала королеве, вскидывая на плечо древки алебард и с грохотом опуская их на палубу. Слаженность действий безмолвных испанцев снискала очередной благосклонный кивок королевы, и спустя мгновение она шагнула в предупредительно распахнутую Уолтером дверь, наконец-то переступая порог любезно расставленной им западни. Горько поджав губы от собственного бессилия, я поклонился, приветствуя Елизавету.

– Мой дорогой брат! – голосом звонким и, пожалуй, чересчур юным для ее возраста начала королева, щуря глаза, привыкая к царившему в моих апартаментах полумраку. – Признаться, я удивлена! Никак не ожидала увидеть вас здесь. Что же привело в мои владения повелителя Наварры?

Я выпрямился во весь рост, невольно сознавая, что участвую в сцене трагической, одной из тех, которые с таким талантом порождал гений Шекспира. Впрочем, пока еще совсем мальчишки.

– Ваше величество! Прошу вас, не величайте меня ни чужим именем, ни чужим титулом. Я не Генрих Наваррский. Увы, такова моя злосчастная судьба. Я – его брат Шарль, герцог де Бомон.

– Шарль?! – Французский моей собеседницы был великолепен, но на этом вопросе у нее перехватило дыхание, и дальше она продолжила уже по-английски: – У Генриха есть… О, крестная сила! Какого черта, Уолтер? – Королева попыталась стремительно развернуться, но платье, с трудом прошедшее в дверь каюты, не позволяло совершить ей этот маневр так быстро, как она желала. Рейли был куда проворней! Короткий шаг – и вот одна его рука выхватывает шпагу из ножен Уолсингама, а другая вырывает из прорезного рукава золоченой ливреи уже знакомый мне пистоль.

– Елизавета Тюдор, маркиза Дорсет! Вы низложены! – рявкнул Рейли, радуясь случаю произнести в глаза обидчице давно выношенные слова. – Вопреки божеской воле и людским обычаям вы преступно занимали священный трон Британии. Часы вашей тирании остановлены!

– Слазь с бочки, Сильвер! Ты больше не капитан! – немедленно поспешил добавить к исторической тираде недолюбливающий пафосные сцены Лис. – Ну шо, Капитан, занавес?! Касса переполнена – публика в экстазе! Этот умник таки нас не обманул. Никаких мятежей, что вы, что вы! Все чинно, благородно! Маленький государственный переворотец. Оч-чень маленький и очень государственный.

– Это верно, шановнэ панство, – вздохнул донельзя огорченный нашим просчетом Мишель Дюнуар. – Впрочем, пся крев, точку ставить еще рано. М-да! Посмотрим, что он намерен делать со всем, что наворотил, дальше. Пока же – никаких активных действий!

– А если он, скажем, решит нас малехо в расход пустить? – встревоженно поинтересовался д’Орбиньяк, не слишком любивший приказы начальства, связывающие его творческую инициативу. – Нам ему глазки прикажете строить?

– Пан Сергей! Во всей Европе, кроме вас, никто не умеет готовить блюда из картофеля, и, судя по тому, что мы знаем о Рейли, сей знаменательный факт будет вам крепкой броней. Вальдар для него тоже весьма ценен, но это долгая история.

Все то время, пока наш потайной триумвират оживленно переговаривался на канале закрытой связи, Елизавета Тюдор, белая как снег, затаив дыхание, глядела на торжествующего корсара. Ворвавшиеся по его знаку испанские наемники немилосердно приперли нас с Уолсингамом к стене каюты, чтобы не дать ни малейшей возможности вмешаться в ход событий. Я чувствовал, как алебарда одного из них, должно быть, уроженца Пиренеев, прорвав колет, впивается мне в плечо – почти случайно, но весьма ощутимо. Королева по-прежнему хранила молчание. Отвага никогда не составляла первейшего из ее достоинств, но все же отсутствие воинской храбрости она вполне компенсировала тюдоровским упорством и несгибаемым чувством собственной правоты.

– Я намерен сохранить вам жизнь, сударыня, – не дождавшись слез и причитаний, несколько обескураженно промолвил Рейли. – Если вы будете повиноваться, то вам ничего не будет угрожать вплоть до приговора суда, который один лишь вправе решить вашу участь. Пока же извольте отдать приказ констеблю Тауэра сложить оружие и открыть ворота.

– Ни-ко-гда! – медленно и очень четко проговорила беспомощная королева и повторила еще раз. – Ни-ко-гда!

Глава 4

Законное правительство то, у которого превосходство в артиллерии.

Когда бы вдруг нелегкая занесла на борт «Дерзновения» кого-нибудь из мастеров современного психологического портрета, он бы обомлел, завидев столь восхитительные типажи, собранные в таком малом помещении. Бледное лицо Елизаветы Тюдор, выражающее непреклонную решимость, свойственную, должно быть, ее свободолюбивым валлийским предкам, задавленная ярость Уолсингама, моя отрешенность, хищное злорадство испанцев, одним разом пленивших и королеву Британии, и короля Наварры, и глумливая почтительность Рейли, гордого совершенством вероломного плана.

– Ни-ко-гда! – повторил он вслед за королевой. – Сколько мощи! Сколько порыва! Прекрасно! Браво, Бэт! Браво! Диана и без стрел остается храброй охотницей! Но «никогда» – это слишком долго. С вашего позволения, – Рейли изобразил почтительный поклон, – я несколько ускорю события. Сэр Френсис, малая королевская печать у вас с собой?

– Нет! – не разжимая зубов, процедил личный секретарь ее величества.

– К чему эти игры, милорд? – Рейли покачал головой. – Дьявол вас раздери, я хорошо знаю двор, и мне известно, что вы обязаны всегда носить ее с собой.

– На указе о капитуляции Тауэра должна стоять большая королевская печать, – надменно усмехаясь, промолвила Елизавета. – А также печати обеих палат парламента.

– О да! И это мне ведомо! – согласился дерзкий мятежник. – Но для того, чтобы взять под стражу испанского адмирала, вполне можно обойтись и малой печатью. Извольте достать ее, господин секретарь! Вы же не хотите, чтобы испанские псы раздели вас донага, ища, куда вы припрятали эту прелестную штучку. Вы же видите, я не шучу. Так что поспешите. Вам надлежит составить распоряжение, повелевающее содержать дона Эстебана и все такое Ортега графа де Корвовеккьо, адмирала испанского флота, а также его офицеров в Кровавой башне Тауэра. Впрочем, мне больше нравится ее прежнее название – Садовая. Но быть может, ваше величество желает поселить сих достойных людей в Домике Королевы? Хотя о чем это я? Безусловно, вам он подобает более, чем им.