Владимир Свержин – Русская фэнтези 2009 (страница 45)

— Почему ты не будешь играть? Что не выйдет? Я ничего не понимаю! Пожалуйста… Альта, пожалуйста, объясни.

Маргарита помолчала. Неподвижные глаза ее поблескивали. Засыпать она, кажется, передумала, и Киляев перевел дух.

— Концерты скоро, — на всякий случай сказал он, хотя гитара это знала получше него. — Нам же играть.

— Да. Ты будешь играть. Не я.

— Почему?

— Ты не готов.

«Вот те раз», — подумал Каша и уставился в потолок. Потолок был облупленный.

Тиррей он с трудом понимал, потому что она плохо разговаривала, Альту — потому что она разговаривала слишком хорошо. Загадки загадывала. «Я не готов, поэтому я буду играть, — мысленно разложил перед собою Каша детали очередной головоломки. — А то ничего не выйдет, и сам я не выйду».

— И что это значит? — вслух спросил он.

— Если тебя нет, меня тоже нет.

Аркаша сжал голову руками — не ради жеста, а потому что голова и впрямь шла кругом.

— Ты не хочешь играть, потому что я не готов, — терпеливо, рассудительно сказал он. — В каком смысле готов? С Тиррей был готов, а с тобой нет?

Альта глядела на него, не отрываясь. Потом повторила:

— Тебя нет.

Аркаша обреченно вздохнул.

— Как это — нет?

И тогда она объяснила.

…Холодок пробегал по спине, когда Аркаша вспоминал тот день. Альта Маргарита потому и загадывала исполнителю загадки, что могла объяснить их смысл. Она вообще могла объяснить смысл, который знала, — чудесную и страшную музыку сфер.

— Как ты играешь? — спросила она. — Чем?

— Пальцами, — в сердцах ответил Каша.

— Пальцами, — повторила Альта — показалось, что разочарованно, хотя на самом деле безо всякого выражения. — Что ты делаешь, когда играешь?

Аркаша предположил, какого ответа она от него ждет. Разговорами на такие темы он еще в музыкальной школе был сыт по горло, поэтому повысил голос, ответив:

— Самовыражаюсь!

Глаза гитары сверкнули — и вновь стали непроглядно-черными. Точно молния пронеслась в ночи.

— Тебя нет.

— Вот он я сижу, — проворчал Каша. — Играю. Выражаю свои чувства…

— Да, — сказала Альта. — Они обыкновенные. Поэтому музыка получается обыкновенная. Тиррей пыталась играть на тебе, хотя это ты должен был играть на ней. Она хотела тебе помочь. Но ничего не вышло. Я не буду тебе помогать.

Аркаша открыл рот — и закрыл.

«Обыкновенные», — повторил он про себя. Маргарита спокойно ждала его ответа, но ответ не складывался в голове. Мысли приходили бесполезные и бестолковые — про дилера и Полину, а чувств не было совсем — никаких, даже обыкновенных.

— А почему у Сирены не получается? — зачем-то спросил Каша. — Которая Серега? У нее что, тоже обыкновенные чувства? Она же…

— Нет, — ответила Альта.

— А почему?

Гитара молчала.

«Не скажет, — подумал Каша. — Не мое дело потому что…»

И нахлынула наконец злость. Она была смутная и словно бы чужая — далекая чья-то злость. Аркаша встал, отвернулся от пронизывающего и бесстрастного взгляда Альты, подошел к окну. За окном был снег — снег и снег, новогодние сугробы и облака, много белой пухлой зимы.

— Ты злая, — только сказал Аркаша гитаре.

— Я не злая, — ответила гитара. — Я полая. Во мне — эхо.

— Ар-ка-ша!

Надув от обиды губы, Киляев стоял у афиш. Сам понимал, что выглядит дурак дураком и именно поэтому сделал вид, что не услышал. Они договорились на три часа, с трех часов он тут и стоял, терпеливо отвечая на эсэмэски вроде «сейчас буду», «извини, опаздываю» и «вот я фефёла!»

Алые розы в хрусткой обертке пахли хрусткой оберткой.

Ириша споткнулась, пошатнулась на каблуках и чуть не упала. Аркаша тревожно подался вперед, но она уже поймала равновесие и, сияя, прыгнула ему на шею — маленькая, шумная, с ледяным носом и пальцами.

Аркаша долго отогревал эти пальцы в ладонях, когда они сидели за чаем. Ириша чихала. Весна выдалась холодная и дождливая, не угадать с одеждой. Ириша то и дело попадала без зонтика под ливень, а не то упревала в зимней куртке и опять ходила простуженная.

— Ну зачем ты вообще пришла? — сердился Аркаша. — Отменила бы все.

— Ну мы же целую неделю не виделись!

— Ты завтра дома сиди, — назидательно говорил он. — И послезавтра тоже. Лечись!

— Завтра-то ладно. А послезавтра вы же играете!

— Ну и что? Мы все время играем.

— В «Сказке сказок»! Я туда хочу.

Аркаша рассмеялся.

— Не последний раз, — сказал он. — Подумаешь! — хотя горд был, конечно, до чрезвычайности.

Ирише только предстояло узнать, у кого «Белосинь» будет записывать альбом и кто теперь их менеджер. Аркашу прямо-таки распирало, но он героически молчал, потому что Волчара взял с него страшную клятву. Ланка боялась сглаза.

— Ладно, — сказала Ириша и завертела головой в поисках официантки. — Пойдем погуляем.

— Может, тебя лучше домой отвезти?

— Да ну тебя! — засмеялась она и махнула на него рукой. — Подумаешь.

И они пошли гулять, несмотря на слякоть и холод. Ириша болтала и висла у Аркаши на локте. У иззябших роз почернели края лепестков, ни единой зеленой стрелочки не выбилось еще из черной влажной земли, но уже пахло весной. Дело шло к вечеру, людей вокруг становилось все больше. Начиналась толкотня. Аркашу то и дело пихали, потому что он забывал смотреть по сторонам. Время от времени Ириша чуть ли не силой утаскивала его в сторону, освобождая кому-то путь. «Слепыш бестолковый», — ворчала она, а Аркаша улыбался. Вдруг, охваченный нежностью, посреди улицы он прижал ее к себе и расцеловал — в голубые веселые глаза и в выгнутые брови, и в покрасневший нос.

А когда оторвался, то увидел Тиррей.

Гитара его не заметила. Она сидела на скамейке, на спинке, выставив длиннущие, загорелые голые ноги, и разговаривала со своим исполнителем — тот был лохматый и небритый, весь в железе высокий парень с насмешливыми глазами. Гитара была в своем репертуаре: фраз не строила, а вместо того тыкала парня в плечо пальцем, ухала и морщила нос. Но железный парень, по всему судя, отлично ее понимал.

— Ты куда уставился? — спросила Ириша и тут же ахнула, увидев: — Ого! Совсем голая, вот моржиха, везет же ей, я б сразу простудилась…

— Ириш, — сказал Аркаша, — а это ведь не человек. Это тоже живая гитара. Ну, как Альта. Другая.

— Ух ты! — восхитилась Ириша мимолетом и сразу забыла.

Она потянула его за собой, увидав за углом еще что-то интересное — то ли мартышку с фотографом, то ли жонглера, и Аркаша послушно пошел. Только обернулся напоследок, улыбаясь, чтобы еще раз увидеть, как озаряет курносую мордочку Тиррей неистовое ласковое сияние обретенной любви.

Дмитрий Воронин

ЧУВСТВО ЛОКТЯ

— Драконы, драконы… Плевать я хотел на этих драконов! — Огромный, поперек себя шире варвар с силой припечатал кружку к изъеденной временем и подобным небрежным обращением столешнице. Темная жидкость плеснула через край, клочья пены повисли на заскорузлой ладони воина.

— Ну, не скажи, — хмыкнул кто-то из собеседников. Кто именно — разобрать было сложно. Факелы, которые прижимистый Энвельд все никак не собрался заменить нормальными масляными светильниками, немилосердно чадили, и весь зал умрадской таверны был заполнен дымом.

Это мало кому мешало… в конце концов, в чем прелесть пира на свежем воздухе? Большинство тех, кто коротал здесь время, с избытком хлебнули удовольствия есть и пить в степи, в лесу или в снежных горах. Хлебнули и продолжали хлебать… так и пойдет, до самой смерти. Редко кому из воинов доведется встретить костлявую в собственной постели, да они к этому и не стремились. Не то чтобы это было каким-то уж особым позором, Ткач видит все, и знает, кто чего заслужил в жизни… и все же на стариков, отошедших от дел, поглядывали с некой снисходительной жалостью. И каждый боец, полный сил, неисполненных еще надежд и нерастраченной тяги к приключениям, нет-нет да и думал про себя: «Уж я лучше паду с честью и славой, чем вот так… разваливаться от дряхлости, умирать от старческой немочи…»