Владимир Свержин – Русская фэнтези 2009 (страница 34)
Он взял меня за руку, подвел к зеркалу и снова ухмыльнулся.
— Не бойся, в конце концов ангел смерти возвращает тебя к твоей прежней жизни, а не наоборот. Кстати, полезный совет, если не хочешь со мной встречаться: не оставляй на ночь открытых зеркал в комнате. — Он взглянул на меня еще раз и хохотнул во все свои зубы: — Шутка.
Мы вошли в зеркало.
Их милости господа гномы Буторин и Магурин сидели в маленькой конторе на задворках нашего Арбатова. Сейчас конторские помещения принято на английский манер называть офисами, но это была самая настоящая контора: с чернильницами, гроссбухами, распухшими от бумажных закладок, и без всяких электрических считалок. У входной двери стояли вешалки для верхней одежды и стойки для зонтиков. Вешалки были стоячие, рогатые и двух уровней: для людей и для гномов. Там же висело зеркало — достаточно большое, чтобы в нем могли отражаться и люди-человеки, и гномы.
Мой выход, как говорят актеры, а на самом деле мой вход был довольно эффектен. Не имея достаточной практики хождения через зеркала, я практически впал внутрь помещения.
Буторин и Магурин замерли от двойного шока. Во-первых, не каждый день к вам кто-то впадает в комнату, когда вы сидите, запершись, и обсуждаете шепотом свои сделки. А во-вторых, думаю, они много чего знали о тех, кто приходит через зеркала, куда больше, чем я.
— День добрый вашим милостям, — сказал я, выровнявшись и ухватившись за вешалку. — Детектив Лубников к вашим услугам. Частное расследование по вашему заказу завершено и выполнено. Неснимаемый браслет работы Вацурина, — гномы переглянулись, — переходник в мир кровок, — гномы переглянулись еще раз и напряженно уставились на меня, — в данный момент находится на правой руке госпожи Раисы Ивановны Бондарь-Сисякиной. Она сейчас пребывает в доме своего брата в Горелове, вторая линия, дом двадцать восемь. Она спит, но вы сможете ее разбудить и распросить обо всем сами. — Я вспомнил ухмылку моего проводника и повторил его шутку: — И даже попробовать его снять до того, как она попадет в тот мир.
Судя по тому, как гномы вздрогнули, шутку они оценили.
Думаю, что мою работу частного детктива тоже, даже после того, как я не стал возвращаться в зеркало, а ушел через дверь.
Всю дорогу я шел пешком и радовался нашему миру. Абсолютно всему: харкающим на тротуар прохожим, колдобинам в асфальте, бомжеватым старушкам, сбившимся в стаю бродячим собакам. Это был мой мир, пусть со всеми его недостатками, которые я не успею исправить за свою жизнь, — все равно мой человеческий мир!
Я поднялся на пятый этаж своей хрущобы и открыл дверь в свой офис. Дверь была не заперта, но я даже не успел удивиться: в кабинете меня ждала Ирина. Она кинулась мне навстречу и прижалась.
— Ты знаешь, — сказала она, — я сердилась на тебя и решила сегодня погадать, кто мой настоящий суженый. Поставила по сторонам зеркала свечи, зажгла их, выключила свет и стала вглядываться в зеркало. И представляешь, вдруг из глубины выплыло совершенно твое лицо, прямо чуть не высунулось из зеркала и сказало: «Немедленно иди мириться!» Я понимаю, что это глюк, но это значит: мое подсознание так работает — ты мне действительно очень нужен!
Я крепче ее обнял — она не видела моего лица, я смотрел в пространство за ее плечо — и улыбнулся. Спасибо доброму ангелу смерти! Но когда мы поженимся, фиг я оставлю в комнате на ночь хоть одно незакрытое зеркало!
Анна Китаева
ЗНАК ОРТАНЫ
Ничего не растет возле Проклятой башни. И не росло никогда. Одна лишь чертова колючка, да и та хилая и чахлая, будто питается гадючьим пометом. Только и змеи там стараются не ползать. В общем, чего разговаривать, все знают: плохое место.
Когда этот приезжий меня попросил отвести его к Проклятой башне, я сразу подумала, что он ненормальный. В смысле рехнулся. Нечего человеку делать в таком месте, если только он не колдун, не оборотень и не мертвец бродячий.
Ну, что он не колдун, это трехнедельному теленку с первого взгляда видно. А то, что не мертвец и не оборотень, я ночью сама проверила. Так мы с ним, в общем, и познакомились — вчера, когда он в заведении Серой Мамочки заночевал. Мужик как мужик, только первым делом погасил свечу, а потом что-то шептал все время тихо-тихо, будто молился. Я еще тогда подумала, что у него с башкой не все в порядке.
Не пойму, зачем он свечу гасил? Разве чтобы я не разглядела медальон у него на шее, когда он раздевался. Откуда ему знать, что я в темноте вижу как крыса? Медальон еще и светился к тому же. Ну, не обычным светом, конечно, а колдовским — бледненько так, едва-едва. Куда он его после спрятал, не знаю. Некогда было высматривать. Меня Мамочка не затем держит, чтобы я на медальоны заглядывалась, даже если на них Знак Ортаны.
Оно, конечно, любопытно. Была минута, я у него чуть не спросила, где он такую вещичку взял и зачем она ему. А потом передумала. Кто его знает, придурка? Еще вдруг обозлится да шандарахнет мечом. Даже если просто рукоятью по голове, все равно мне такие игры без надобности.
Меч он не прятал, меч я хорошо рассмотрела. Северный двуручный. Клинок из шенской стали тройной закалки. Хороший меч. От колдовства почти чистый, только в плетенку из сыромятной кожи вокруг рукояти два наговора заплетено. Обычные наговоры: один против вражьей руки, другой для хозяйской, чтобы силы прибавлять.
Хороший меч, только не его. На другую руку заклят. Занятно — купил он, что ли, этот меч? Или нашел?
Ясно только, что не в бою взял, иначе первый наговор ему до рукояти и дотронуться бы не дал. Ну, заклятие — не голова, можно и снять, как говаривала моя бабушка, пусть ей в аду легко икнется. Только парень, похоже, даже не знал, что меч заговоренный. Так и махал им в полный вес да без защиты — не враг, не хозяин… Силенки хватает, и ладно.
От четверых оборванцев, однако, отмахался. Я сама из окна видела. Это вечером, когда он по нашей улице шел. Поздно уже было, темно совсем. В общем, правильно они на него навалились — по нашей улице и днем-то не надо ходить, если не местный. Ну, двоих он положил, а двое, видать, передумали драться. Особенно когда Медведь с Голошеим ему на подмогу кинулись. Человек нездешний, меч у него хороший, может и при деньгах оказаться — отчего не помочь?
Он сначала хотел дальше пойти. А Медведь говорит: «Тебе небось время до утра скоротать негде? Заходи, если монеты есть». Ну, он и зашел.
Люди, по-моему, вообще штука скучная. А в постели особенно. Но этот оказался ничего себе, затейник. Среди ночи вдруг как разрыдался, и давай мне руки целовать, и говорить, что если у него все задуманное получится, то он мне и денег даст, и сам увезет отсюда… Я ничего не ответила, он и замолчал постепенно. Что толку с сумасшедшим разговаривать?
Вот я его и не спрашивала ни о чем. А он спросил. Утром. Совсем уже собрался уходить, у двери обернулся и спросил:
— Отведешь меня к Проклятой башне?
— За два золотых, — говорю, — отведу хоть к Бессмертному в жопу.
Ну, он мне сразу две монеты и отдал. Еще подождал, пока я проверю, не фальшивые ли. «Жди, — говорит тогда, — в полдень за воротами. Мне тут сперва одного приятеля навестить надо».
Как есть ненормальный.
Да мне-то что, а?
Воронье все кружило и кружило. Черные птицы в вышине, черные, как хлопья сажи. Черная метель. Черная зима над миром. Над обреченным ущербным миром, проклятым в миг создания, ибо создателем его был — преступник.
У него заломило виски. Это была ненависть, тягучая и плотная, как яд пустынного гада. Бессильная ненависть ко всем, кто позволил преступлению свершиться, и прежде остальных — к самому себе.
Ненависть была ему единственной опорой в этом мире, и он берег ее истово и свято, как ладанку с пеплом родной земли. Первые полсотни лет его вела и согревала любовь… много дольше, чем он смел надеяться. А потом любовь угасла — постепенно и неизбежно, как гаснет в дождливый день костер, для которого больше нет пригодного топлива. И тогда в остывающей золе прежних чувств он нашел жгучее зерно ненависти.
От судороги в висках мир для него словно утратил краски. В черном небе кружили пепельные вороны. Перед ним лежала улица в цветах сажи и пепла, и он пошел по ней.
Кривые улочки и крошечные переулки вели его все ниже по склону холма, и вот уже сладкие испарения земли и трав сменились бризом, что оставлял на губах вкус моря. Привычная боль, толчками расходящаяся от медальона на груди, указывала ему дорогу.
Медальон привел его в этот город-порт через весь континент. Медальон, который дал ему Хранитель Башни Севера-и-Востока. Там, на берегу вечно холодного моря, он поклялся страшной клятвой, и свидетелями клятве были леденящий ветер-убийца да бледный неживой восход. Он не знал тогда, чего потребует от него Хранитель, а если бы и знал — череда прошлых поступков не оставила ему выбора.
Он шел через континент три века. Три сотни лет.
Его прежнее тело износилось, как рубаха, еще на исходе первой сотни. Душа дважды вновь обретала плоть. Он шел и смотрел, как рушатся доселе незыблемые империи, как гаснет в короткой памяти ныне живущих поколений знание, которое перестало приносить пользу. Новый мир не мог вместить великие сущности уничтоженного прежнего мира, и они умирали. Умирали сразу или угасали постепенно, но — исчезали навсегда.