Владимир Сулимов – Спойлер: умрут все (страница 61)
— Ты гля, чо, — кивает Потеха.
Стол — массивная прямоугольная плита из потускневшего до болотисто-зелёного металла со следами окиси — поблёскивает в перекрестье лучей. Края столешницы обрамляют бортики, как у биллиардного стола, вот только у Тиши не возникает желания сыграть партеечку. С ближнего к ним края столешницы и по её бокам свисают чёрные кожаные ремни с застёжками, похожие на брючные, но толще. Тиша думает о наручниках, и его передёргивает, точно за шиворот высыпали горсть льда. Эти «браслеты» сделаны не из стали, но назначение у них то же: пленять и не пускать.
— Регулируемые, — комментирует Потеха, подёргав ремни.
— Слышь, — говорит Тиша глухо. В горле внезапно пересыхает. Язык становится распухшим и клейким. — Ну его совсем. Свалим, а?
Потеха, прищурясь, глядит на Тишу.
— Мы эту хату полмесяца пасли. — В его режущем слух голосе сквозит неприкрытое презрение. — Здесь угрохали два часа. А ты увидел стол для садо-мазо-игрищ и со страху обхезался? К
Тиша пропускает издёвку мимо ушей. Не стол для садо-мазо, и тем более не биллиардный — этот стол напоминает ему разделочный. Или ещё хуже, из морга. Что за подсохшие бурые борозды, там, вдоль бортиков? А жёлтый пластмассовый таз между ножищ металлического динозавра — зачем он?
— Здесь же кисло. — Тиша обводит пространство трясущейся рукой. — У хозяйки деньги на карте или в магазе, в сейфе. Ловить нечего. Тут всё… не как надо.
Потеха пристально смотрит на Тишу, будто видит впервые.
— Поднимись, глотни водички, — воркует он притворно-ласково. — Как попьёшь, приходи. Мне тут помощь друга надобна.
Тиша открывает было рот, но внезапно сзади раздаётся знакомый зевотный посвист. Тиша резко оборачивается и успевает увидеть, как истончается перевёрнутое П щели между люком и потолком. Медленно, словно в дурном сне, но, когда Тиша добегает до лестницы, щель успевает превратиться в волосяную полоску. Люк захлопывается с глухим «туд».
В подвале враз делается жарче, а в желудке — ледянее. Склизкие змеи кишок наматывает на кулак призрачная рука. Тиша взмывает по ступеням и толкает крышку люка. Пальцы, ощупывающие потолок, дрожат. В происходящем есть что-то из приключенческих фильмов, которые Тиша обожал в детстве — про затерянные в джунглях храмы, полные тайн и опасностей. Лишь отважному герою — иногда на пáру с красоткой — удавалось добраться до заветного клада, тогда как их спутники гибли в ловушках. Мучительно.
Потеха не тянет на отважного героя, Тиша — на красотку, а значит, дело табак. Тиша затравленно оглядывается.
— Ну пульт-то у тебя остался, — подсказывает Потеха. Тиша и рад бы согласиться, но вспоминает, что бросил пульт на полу, когда, спускаясь, в панике цеплялся за края лаза.
— Спокуха, — осаживает Потеха, выслушав сбивчивые оправдания. — Крышку отжать можно. Фомич со мной, поддену. — Он стряхивает с плеч рюкзак и кладёт на стол гвоздодёр. Присовокупляет сварливо: — Спускайся, сильно не накажу.
Пусть голос Потехи и напоминает скрип коряги под ногой заблудившегося в чаще путника, тон остаётся ровным. Это успокаивает Тишу. Он спускается с лестницы, а Потеха, не дожидаясь, ухает в темноту за столом.
— Пещёра Бэтмéна, в натуре! — доносится оттуда, а затем: — Ох, оптать!
Угомонившееся было сердце Тиши опять принимается скакать на желудке, как на батуте.
— Да что?!
— Зацени, — приглашает сварливый голос. Луч Потехиного фонарика указывает куда-то в угол. — Тебе зайдёт. Ты у нас любитель кукол.
Тиша понуро плетётся к очерченному светом силуэту урки. Он смертельно устал от всех
Потеха тычет лучом фонарика в здоровенного игрушечного зайца, привалившегося боком к стене. Куклище сидит на полу, раскинув ноги, словно поддатый аниматор в ростовом костюме. Из проплешин в сально-розовой шерсти проглядывают мучнисто-белые, цвета старых шрамов, сплетения нитей. Грязные уши свисают на лупастую морду c пунцовой, точно напомаженной, улыбкой. Тени ползают по отожратым щекам, и кажется, будто заяц гримасничает незваным гостям.
— Зайку бросила хозяйка. — Потеха теребит игрушку за ухо, и Тиша едва сдерживается от крика: «Не надо!». — Я наперво думал, жмур это. Чуть сердце не высрал.
Вор разжимает пальцы. Ничего не происходит, только ухо вяло колышется, как стариковский хрен.
— Видали и не такое. — Потеха поворачивается к Тише. Из-за спины урки округло выглядывает карнавально-алый бок барбекюшницы. — Давай-ка шерстить, пока солнышко не встало. Моя эта сторона, твоя — та.
И начинает беззастенчиво греметь на полках. Вниз кувыркается первая жестянка, брякается у заячьей лапы и харкает россыпью гаек.
Тиша подключается — суетливо и с желанием поскорей закончить. Подвал наполняется лязгом и грохотом, оживив в памяти станкозавод, где Тиша успел поработать после малолетки и до первой задержки зарплаты.
Под треск и дребезжание домушники продвигаются к лестнице. Всё меньше ящиков и коробок остаётся нетронутыми. Увы, шансов найти нычку от этого не прибавляется.
— Пилите, Шура, пилите! — подбадривает Потеха.
Среди обычного гаражного барахла порой попадаются вещи, которые могли бы озадачить, не будь Тиша в спешке. Например, узкий контейнер из оргстекла, наполненный отвратительного вида насекомыми — к счастью, дохлыми. Они напоминают блох, закованных в броню гнилостно-коричневого («какашечного», назвала бы Злата) цвета — если только бывают блохи размером с яблочный огрызок. На контейнере вместо цифры фиолетовым фломастером намалёван непонятный иероглиф: мешанина из разорванных петель, похожая на комок лобковых волос. Тиша опрокидывает банку, её содержимое рассыпается в полёте и хлещет об пол, как град. Одна из тварюшек приземляется Тише на кеду, хрусткая и ломкая, будто из засохшей мыльной пены. Он пинает её, содрогаясь от отвращения, и «блоха» рассыпается. Остаются только голова и лапки. Остро пахнет горько-солёным.
Или вот картонная коробка с тряпичными ручками, ножками, ушками, губками всевозможных форм и размеров. Кучу кукольных запчастей венчает плюшевое рыло Микки Мауса, но не смеющееся, а перекошенное от бешенства. Неудивительно — вместо ушей мультгерою пришили его знаменитые белые перчатки. Сосисочные пальцы растопырены и готовы вцепиться в лицо любому, кто нагнётся над коробкой. Такой Микки не станет веселить детишек в Диснейленде, а, хохоча, погонится за ними с бензопилой. Тиша не решается запустить руки в коробку (кто знает, что ещё скрывается под головой мышонка-мутанта), и просто вываливает её содержимое на пол. Бескостные ручки, ножки, хвосты растекаются, извиваясь, будто скользкие угри из прорванной сети. Нычки нет. Из-под игрушечной расчленёнки злорадно скалится старина Микки.
После подобного другие штуки, вроде свёрнутых в рулон анатомических таблиц или йоговской дощечки, утыканной иглами длинною с карандаш, не кажутся странными.
Тиша добирается до лестницы одновременно с Потехой. Здесь они переглядываются. Оба тяжело дышат, у обоих пунцовые щёки. По скуле Потехи тянется жирный мазок машинного масла. Друг другу ясно: ни алтушки.
— А! — выдыхает Потеха после тягостного молчания. — Мы ж этого забыли. Братца Кролика. Зря он, думаешь, в углу кемарит? Вот кто бабулечки наши стережёт.
Потеха двигает к зайцу, а Тиша без сил приваливается к стене. Не просто измотанный — опустошённый. Его больше не волнуют деньги. Не волнует — жутко и стыдно признать — Злата. Выбраться отсюда — вот всё, чего он сейчас хочет. Будут и другие хаты, где можно поживиться. А эта — не дом, а склеп. Даже если Потеха отыщет что-то в синтепоновых потрохах зайца, Тиша откажется от доли. Не быть добру от здешних богатств.
Он делает глоток пахнущего пеплом воздуха, чтобы заявить об этом, когда раздаётся крик Потехи.
Тиша резко отталкивается от стены и ушибается плечом о полку. Дальний угол подвала хорошо подсвечен фонариком подельника, но Тиша всё равно отказывается верить собственным глазам.
Потеха кричит — нет, орёт, визжит, точно боров на неудачном забое, — а к его горлу тянется чёртов розовый заяц, словно сбежавший из старой рекламы Energizer и потерявший в пути барабан. Он стискивает пальцы на шее Потехи, и Тиша видит, что правая рука зайца, прежде скрытая привалившейся к стене тушей куклы, человечья.
Потеха корчится, вцепившись в клешни, сомкнувшиеся под подбородком. Его козлетон мечется по подвалу, сверлом ввинчиваясь в мозг. Заяц сосредоточенно безмолвствует. Они смахивают на пáру, покачивающуюся в медленном танце, и лишь чрезмерный пыл одного из партнёров портит сходство.
Тиша без раздумий кидается к борющимся. На бегу хватает со стола Потехину фомку. Налетает и, не примеряясь, с размаху обрушивает гвоздодёр на зайца-переростка. Как по матрасу врезал — оружие отпружинивает от заячьей лапы. Костюм — конечно, костюм, что же ещё? — оказывается слишком плотным.
Однако удар не пропадает зря. Заяц отшатывается, потеряв равновесие, и слабеющий Потеха увлекает врага за собой. Они валятся набок. Визг Потехи срывается в надрывный кашель. Тиша бьёт снова, но только чиркает по загривку придурка в костюме. Придурок неумело пинает Тишу в бедро. Пинок выходит мягким, словно нанесён не ногой, а и вправду кукольной лапой.