Владимир Сулимов – Спойлер: умрут все (страница 47)
Мальцев успел поверить, что спасётся.
Тут «Ниву» повело и вышвырнуло из колеи в сугроб. Мальцев треснулся о руль. Новая вспышка боли — сегодня просто ночь боли, он никогда к ней не привыкнет. Нос враз перестал дышать. Нижняя губа лопнула и по подбородку побежала кровь — тёплая. Мальцев вспомнил о паре рубиновых глаз, распахнувшихся в израненном космосе, ищущих его… и нашедших.
Двигатель дёрнулся и заглох.
Учитель успел шлёпнуть ладонью по фиксатору прежде, чем дверь распахнули снаружи. На стекло обрушился град ударов. Не оглядываясь, Мальцев потянулся к заднему сиденью. Салон наполнялся пляской призрачных теней. Новых и новых.
Мальцев подался всем телом и ухватил канистру. Та была наполовину пуста — или полна, если вы оптимист. Сейчас Мальцев хотел быть оптимистом. Он открыл крышку и учуял бензин даже несмотря на сломанный нос. Его затошнило. В спину вошёл кол и вышел из грудины — сердце, самое время ему напомнить о себе. Стиснув зубы, Мальцев встряхнул канистру. Терпкий маслянистый язык облизал кресла, попал на руки, на живот. Учитель вытащил из кармана спичечный коробок… и улыбнулся.
Отныне он не будет мёрзнуть.
Стекло за его затылком лопнуло, шершавое крошево обдало шею и посыпалось за воротник. Ледяные руки вцепились в волосы, когти вспороли скальп. Правая дверца со стоном распахнулась, и через сугроб в кабину ввалился Воронов собственной персоной. Полы его халата хлопали, как крылья летучей мыши, обнажая скукожившиеся от мороза гениталии. Пасть Воронова распахнулась, обнажая частокол зубов. «Новый год настаёт! С Новым годом, с новым счастьем!», — врывалось в салон отовсюду, как канонада.
«Вот уж где боль», — подумал учитель и рассмеялся прущему в лицо акульему оскалу.
— Карина, — сказал Мальцев вслух. Чиркнул спичкой.
***
Рванула петарда — первая за эту ночь. Далеко и, судя по звуку — зверски мощная. Фадей Мичуев разлепил веки. Оконные стекла дребезжали, но не взрыв вырвал его из бессвязного и тревожного сна. Его разбудил холод.
Старик не врал, когда говорил соседу Мальцеву, что к холоду нечувствителен. Однако сейчас у Мичуева зуб на зуб не попадал. Он потянулся за верным клетчатым пледом, натянул его поверх одеяла и укутался, намереваясь опять заснуть. Не вышло. Он промаялся ещё какое-то время и, наконец, уселся на кровати, отчаявшись. Поёжился.
Неужели отключили отопление? Вот беда!
Кряхтя, Мичуев поднялся со стылого ложа и заковылял к окну пощупать батареи. У окна он услышал, как выше по улице воют — нет, плачут — собаки. Мичуев встал как вкопанный. Тревога, гостья из сна, не отпускала, но разрасталась, и она никак не была связана с отоплением. Внезапно он раздумал щупать батареи. Он захотел достать из-под шкафа завёрнутую в ткань отцову двустволку, с которой по молодости ходил бить птицу, забраться на чердак и ждать… кого?
Что-то мелькнуло за стеклом, и по полу пробежала невесомая тень.
Старик нацепил очки и, щурясь, подкрался к окну.
Они стояли снаружи — гибкие, лёгкие силуэты. Полуобнажённые люди босиком на снегу. Мичуев знал их всех… и одновременно не узнавал. Сполохи — пульсирующие, цветастые — заливали дворик и сгрудившихся у дома призраков.
Казалось, продолжается сон.
Они что-то держали, будто дети, которые нашли под ёлкой подарки и теперь желали, нетерпеливые, похвастаться старику.
Вероятно, так оно и было.
«Бедные, глупые дети…»
Старик сощурился пуще.
Что ж, судя по «подаркам», они явились явно не поздравить дедушку Фадея с праздником.
Кастеты и биты. Монтировки и арматурины. Кувалды и цепные пилы. Алина из парикмахерской сжимала в руке опасную бритву.
Пришельцы двинулись к дому молчаливой шеренгой, а через забор перелезало подкрепление.
Мичуев понял, что двустволка его не спасёт.
Он попятился, путаясь в пледе.
Разлетелось стекло, и в доме стало стократ холодней.
***
С отщепенцами расправились живо. Карельская ночь долгая, а отступников, не желающих разделить повальное веселье, — всего ничего. Новый год любит стар и млад, а отступники… что ж, им же хуже.
Покончив с вольнодумцами, жители Раутаои вернулись на площадь — туда, где сбывается обещанное и вершатся чудеса, где детский, чистый восторг заставляет скованные льдом сердца трепетать в унисон. Музыка, салют, забавы и, конечно, подарки! Без преувеличений, это был лучший Новый год на памяти города.
И, обратив друг другу лучезарные улыбки, не в силах более сдерживать рвущееся из груди счастье, горожане пустили дарованное в ход. Взметнулись над толпой и обрушились на головы биты, топоры и дубинки. Раскалывались головы, трещали плечи, ломались колени. Поверженные падали, заливисто смеясь, и исчезали под ногами устоявших. Всех переполняла любовь. И — новогоднее настроение.
На редеющую толпу с похвалой взирала царица праздника — нарядная ель, и огни её, казалось, разгорались ярче, точно разноцветное дыхание, а тьма меж зелёными лапищами возбуждённо бурлила, отливаясь в диковинные формы, напоминающие лики. Вот одно лицо, с глупо раззявленным редкозубым ртом, которым только милостыню клянчить. Вот другое — немолодое, осунувшееся, заросшее щетиной; обладатель такого лица вовек не знал веселья. А вот третье — совсем старое, не физиономия, а печёное яблоко, в которое шутки ради воткнули трубку.
Но огни разгорались пуще и делалось ясно: нет среди ветвей никаких лиц, а то, что может примерещиться, — игра света и тени. Только и всего.
Сырое мясо
Про домовых баба Шура знала больше всех на свете, хоть и отнекивалась каждый раз, когда Игорёк восхищался её житейской мудростью: «Да что я, буде. Вот моя бабушка Таня, твоя, выходит, прапрабабушка, та и вправду всё про хозяюшек ведала. И не токмо. Как травами лечить, как боль заговаривать, как лучше садить, чтоб урожай вырос славный. Мне сказывала, да я забыла много. Голова-то старая… В Сибирь сослали бабу Таю, как революция учинилась, а нас, деток, в город, в приют, значит…»
Маленькому Игорьку про прапрабабушку и приют слушать было неинтересно, и он приставал опять:
— А расскажи, ба, как я видел домового!
— Да ведь слышал сто раз, — ворчала бабушка притворно, а сама украдкой улыбалась. — Сколько можно?
— Ну ба! — канючил Игорёк, прижимаясь щекой к тёплому бабушкиному боку.
Баба Шура оставляла домашние дела — её руки никогда не знали покоя, — ерошила внуку волосы (пачкая вихры мукой, если лепила пельмени или пирожки) и уже не прятала улыбку.
— Ты ещё крошка был. Три годика, поди. Сидишь ты в комнате, а мы в другой, телевизер смотрим. Вдруг — хохочешь. Пошли с мамой смотреть. А ты пляшешь, притоптываешь и как играешь с кем-то. Увидал нас и показываешь вперёд себя: там, мол, мишка с рюкзачком. А в комнате, окромя тебя, никого, одни машинки разбросаны да солдатики. Ну ты и говоришь: «Убежал мишка». Спрятался. Так вот, ёжик.
Всё про домовых знала баба Шура: и как к ним обращаться, и как ладить, и как знаки их угадывать. И как угощать правильно тоже знала.
— Наш домовичок молочко любит да хлебушек. А на первое февраля его день. Ты тогда дай ему кашки и пригласи отведать: «Дедушка-соседушка, кушай кашу да избу храни нашу». Ну, или квартиру, раз теперь мы в квартире живём. Что не доест — птичкам отдай. И за помощь поблагодари обязательно.
Домовой и впрямь жаловал молоко с хлебцем. Оставишь перед тумбочкой, что у балкона, лакомство, утром глядь — хлебец надкушен, молока нет. Было дело, бабушка по случаю оставила защитничку рюмку водки. Поутру рюмка оказалась пустой, но потом весь день баба Шура недобро косилась на Генку, отца Игоря, а вечером-таки с ним поцапалась.
Игорёк страсть как желал подстеречь домового, когда тот явится за гостинцами, да так и не сумел — домовые только малятам показываются, соглядатаев повзрослее не терпят, могут осерчать.
Бабушка, мама… отец. Где теперь то время? Что от него осталось?
— Я, — произнёс Игорь Светлаков вслух. За спиной, урча, отчалило такси, всполошив промозглую апрельскую морось. — И домовой, — добавил он, печально усмехнувшись. Ох уж эти бабушкины сказки. И почему только он их вспомнил?
«Потому что я скучаю», — пришёл ответ. Игорь двинул по скользкому облезлому половику прошлогодней травы к жёлтой осунувшейся пятиэтажке. Сырые сумерки легли на двор фиолетовым покрывалом, но в доме светились лишь четыре окна, плотно зашторенные. Игорь затолкал руки поглубже в карманы и, нахохлившись, продолжал путь, мысленно понукая себя не сбавлять шаг. И чего он попёрся сюда на ночь глядя? Остался бы в отеле, погулял по вечернему Воронежу или поболтал с Катей — как она там, в Питере, справляется? Жаль, её нет рядом, но увы, путешествия поездом не так комфортны, когда ты на последнем триместре.
Чавканье травы под ногами сменилось хрустом гравия. Отчего-то Игорь пожелал, чтобы хруст этот звучал тише.
Зажатый панельными новостройками, дом щерился провалами подъездов, моргал мутными глазами-окнами, как невыспавшийся забулдыга. Дорожку, по которой семенил Игорь, обрамляли изломанные скелеты чахлой сирени. Гроздья увесистых, терпко пахнущих капель облепили ветки. Косо вбитый в землю деревянный Чебурашка выплыл слева из темноты, как покойник, который беззвучно поднялся со дна чёрного озера. Справа — дуги наполовину вкопанных в песок шин. Игорь не знал, остались ли дети в этом дворе. Если нет, кто играет с кряжистым истуканом, скачет по шинам? Старики? Призраки?