Владимир Сухомлинов – Воспоминания военного министра (страница 58)
Столько лет поработали мы вместе, и никогда недоразумений у нас не было.
Благодарю Вас сердечно за всю Вашу работу и за те силы, которые Вы положили на пользу и устройство родной армии.
Беспристрастная история вынесет свой приговор, более снисходительный, нежели осуждение современников.
Сдайте пока Вашу должность Вернандеру.
Господь с Вами.
Уважающий Вас
К этому удару я был совершенно не подготовлен, хотя, конечно, видел грозные тучи, надвигавшиеся против военного ведомства. О сообщениях Гучкова с фронта я уже говорил. В январе 1915 года я выдержал жестокий бой в Думе, в защиту управления армией от несправедливых нападений.
Против Верховного командования и особенно против великого князя Николая Николаевича критическое настроение усиливалось все более и более. Почти непрерывное наступление немцев, уступка одной позиции за другой, разрастающееся неудовольствие внутри – все это формально вопило о какой-либо жертве. За несколько месяцев до того мне было ясно, что этой жертвой должен быть великий князь, но ясно было мне также и то, что она будет не единственной.
В данном случае для государя играл роль вопрос престижа Дома Романовых. Вследствие этого нельзя было без дальнейших околичностей жертвовать судьбой великого князя как полководца. Для партий Государственной думы на первом плане стояли вопросы внутренней политики; для большинства октябристов под эгидой Гучкова и вплоть до крайних левых казалось, что наступила минута низвержения царской России. Они должны были напасть на тот пункт, где они думали найти доказательства того, что старый режим прогнил.
Союзники – Франция и Англия – должны были препятствовать тому, чтобы царь заключил мир. Англия видела созревающей свою большую победу: уничтожение русского могущества, которое стояло поперек дороги ее азиатским планам. Но Франция считала для себя гибельным, если русское пушечное мясо будет отнято у немецких пушек. Эти союзники царя шли неуверенно к революционерам и социалистам, убеждая их в общности интересов продолжения войны. В действительности заключение мира с Германией подготавливало конец самодержавия, но не монархии.
В то время сильную опору, на которую царь мог рассчитывать в Петербурге, он мог найти лично во мне и моем министерстве, том благожелательном громоотводе, на котором мог пойти разряд раздражения.
Государь разделался с этой непогодой вышеприведенным документом, в виде любезного письма, и моим назначением в Государственный совет. Я не был уволен от государственной службы! Тем не менее этим фактом общественному мнению указывалось, что царь не считает виновным великого князя. Это удовлетворяло пока и великого князя, и думские партии: и тот и другие выигрывали теперь время, чтобы смешать свои карты и принять меры, один – чтобы оградить свою полководческую славу, другие – чтобы подготовиться к генеральному сражению с царским режимом.
Получив письмо от государя, я пригласил к себе моего достойнейшего помощника, генерала Вернандера, и передал ему в тот же день свою должность.
Прежде всего нужно было очистить мою должностную квартиру. Мы с женой нашли в Коломне[54], на Большой Мастерской[55], меблированную квартиру, которая в качестве временной для нас годилась. Германский подданный, которому она принадлежала, при объявлении войны уехал в Берлин.
Жена моя просила тогда Ростовцова (камергера императрицы) принять от нее благотворительные учреждения, склады, денежную кассу, прачечные и прочее – и отошла в сторону от благотворительности.
Вскоре нашли мы хорошую квартиру на углу Офицерской улицы и Английского проспекта, в той же части города.
Из письма государя уже видно было, что это – интрига, инсценированная великим князем Николаем Николаевичем. Министр двора граф Фредерикс этого и не оспаривал, когда я к нему обратился, чтобы узнать, должен ли я явиться к государю по случаю моего назначения членом Государственного совета.
После возвращения государя из Ставки я получил приказание представиться его величеству в Царском Селе.
Почти час я пробыл у него. О том, что происходило в Ставке, не упоминалось ни словом. Я доложил государю то, что осталось еще неисполненным от последнего моего доклада его величеству до отъезда в Ставку, а также вопрос о демобилизации. Уроки событий после японской войны должны были послужить установкой для организации демобилизации после этой войны, – что будет несравненно труднее, так как коснется не части армии, а всех вооруженных сил. Для благоприятного течения демобилизации уже необходимо приступить к подготовительным работам. Так как Поливанова я не видел и, вероятно, не увижу, то все свои соображения я представляю на благоусмотрение его величества, на тот случай, если они ему понадобятся.
При прощании царь меня поцеловал и сказал:
– С вами, Владимир Александрович, я не прощаюсь, а говорю: до свидания!
Но никакого свидания больше не было…
Что росло и готовилось расцвести лично для меня, об этом тогда я не имел никакого представления. Прием царя меня совсем успокоил, и я шел в мой новый дом с таким чувством, что в скором времени где-нибудь на фронте получу корпус.
После моей напряженной и многосторонней работы во главе колоссальной деятельности Военного министерства, которую так внезапно должен был покинуть, я, что называется, очутился не в своей тарелке, не зная, что мне делать.
Наступила своего рода реакция, и мои годы предъявляли свои права. Поэтому я с большим удовольствием принял приглашение моего верного, многолетнего друга и издателя в его имение под Курском. Владимир Антонович Березовский был одним из тех немногих, кто после моего крушения мне не изменил.
Из этого его прекрасного имения на несколько недель я проехал в Финляндию, на Иматру, где большую часть времени провел на рыбной ловле.
Силоти изобиловала прекрасной рыбой: форель, щука, окунь, лосось. Однажды мне удалось поймать 13-фунтового лосося, с которым пришлось немало побороться, чтобы вытащить его.
В середине июля приехал на Иматру принц Александр Петрович Ольденбургский (тут вообще собиралось избранное общество), затем приехала и моя жена на несколько дней. Основанием для разговоров служило, конечно, положение дел на театре военных действий, – газет почти не читали, но критики и споров было достаточно. Как-то раз наше общество дружно объединилось вкруг призыва М.О. Меньшикова: «Мы должны победить!» С этим были все согласны, без различия чинов, положения и направления.
В это время жена моя разобралась со всеми своими благотворительными делами и принялась за устройство нашей новой квартиры.
Через несколько дней после получения известия об освобождении Варшавы я переехал в Петербург. Там узнал о крупном скандале в Государственной думе и нападках на меня и на Верховное командование армией. Я усматривал в этом выступление нашего «народного представительства» в смысле провокации, благоприятной для наших противников.
В течение зимы 1915/16 года мне доставляло большое удовольствие составление очерков петербургского общества, которые в тесном кругу получили особенное одобрение в силу того, что я постарался известные всем лица обрисовать без шаржа, целиком с натуры, не называя имен.
Во многих случаях мне это вполне удалось. Некоторые брошюры, написанные в ядовито критичной форме на темы текущих вопросов, изданы были под старым моим псевдонимом Остап Бондаренко.
Затем я приступил к подготовке описания кампании 1877—1878 годов, работе, к которой давно стремился. В Государственном совете я был неприсутствующим членом, к работам непричастным.
Как отдаленные сверкания молнии, нарушали мой покой газетные статьи, в 1916 году одиночные, затем чаще и чаще, с нападками на меня и клеветой.
Они предвещали бурю, которая собиралась над моей головой, но я не мог угадать, с какой стороны она разразится.
В это время мои враги не дремали. До тех пор пока великий князь Николай Николаевич был Верховным главнокомандующим, то есть до августа 1915 года, он собирал против меня материал таким путем, чтобы я об этом даже и не подозревал. Лишь в феврале 1916 года начали долетать до меня слухи, которые исходили от какой-то комиссии, учрежденной Поливановым.
Из моего дневника 1915 года:
«30 июля (12 августа). „Чем больше узнаю я людей, тем больше люблю собак“, – сказал умный человек. Я всецело присоединяюсь к нему. В Петрограде это особенно верно – убеждаюсь в этом ежедневно на примерах лиц, служивших со мной, а теперь не знающих, как угодить и отличиться в моей травле. Как мало порядочных людей!
2 (15) августа господин Караулов заявил в Государственной думе о моем якобы близком знакомстве со Шпаном. Оно заключалось в том, что единственный раз он был у меня на приеме, и после этого разговора я сообщил о том, что его надо выслать, что и сделали.
7 (20) августа. Известия с театра войны до того неутешительные, что предстоит, по-видимому, отступление наших войск по всему фронту. На какие позиции отойдут – Ставка самостоятельно этим ведала и Военное министерство не посвящала в свои планы, поэтому трудно что-либо сказать. Может быть, и в этом виноват военный министр?
14 (27) августа. Полковник Балтийский, командир 291-го пехотного Трубчевского полка, был у меня и говорил, что недостатка снарядов и патронов в том виде, как здесь рассказывают, на театре войны не было.