Владимир Сухомлинов – Воспоминания военного министра (страница 52)
В этом отношении уже последовало опровержение и графа Пурталеса, который заявил в печати, что разговор, будто бы имевший место между ним и французским послом в приемной Сазонова 28 июля, целиком вымышлен и что никаких бесед он с Палеологом не вел.
Кроме этих двух неудачных представителей великих держав при петербургском дворе, был и третий – Бьюкенен, не признававший никаких других интересов, кроме английских.
Но и в этом, казалось бы, естественном побуждении британский сверхэгоизм сказался характерно, когда господин Бьюкенен явился ко мне в начале войны с требованием об отправке корпуса русских войск в Лондон. Экспедицию эту, для охраны английской столицы, предполагалось направить через Архангельск, куда прибудет необходимый для этого английский флот.
От военного министра удовлетворение подобного оригинального требования совершенно не зависело, а в Ставке Верховного главнокомандующего нашли, что Бьюкенен сошел с ума.
Великий князь Николай Николаевич предложил собрать на Дону полк из стариков и этих бородачей-казаков отправить в Лондон. От этого Бьюкенен, конечно, отказался – ему желателен был целый корпус, на случай появления германцев на цеппелинах, которых опасались в Англии.
С подобными дипломатическими представителями в Петербурге для предотвращения возможности возникновения всемирной войны проект графа Витте о Тройственном союзе был, конечно, неосуществим.
Глава XXIX
Великий князь Николай Николаевич и Ставка
Назначение великого князя Верховным главнокомандующим произвело в Петербурге и Москве, а главным образом в самой армии то хорошее впечатление, которое я и ожидал.
В этом выборе был залог победы, или так, по крайней мере, это казалось. Николая Николаевича считали человеком сильной воли, от которого ожидали, что он справится не только с генералами, но и с остальными великими князьями и что ему удастся устранить или по крайней мере парализовать придворные влияния на царя.
Война против Германии – об Австро-Венгрии, к которой относились с пренебрежением, почти что не говорили – была популярна в армии, среди чиновничества, интеллигенции, а также во влиятельных промышленных кругах. Тем не менее, когда разразилась гроза, в Петербурге сначала верить этому не хотели.
Состояние скептической сдержанности сменилось сильным возбуждением. На улицах появились демонстрации с флагами и пением, и в результате воинственного настроения было разгромлено германское посольство.
Петербург был переименован в Петроград, немецкий язык запрещен. Кто занимался подобным вздором, определить тогда я не мог, да и не до того мне было. Но было ясно, что за всем этим стояли люди, подстрекавшие к войне в газетах и находившиеся в тесных отношениях с Сазоновым, редакцией «Нового времени» и великим князем Николаем Николаевичем.
Лично ко мне Николай Николаевич недружелюбно стал относиться с тех пор, когда узнал о моей критике его проекта реформы армии, то есть приблизительно с осени 1905 года.
Назначение мое военным министром было для великого князя совершенно неожиданным. Он и его штаб были настолько уверены, что эту должность займет его кандидат Николай Иудович Иванов, что последнего поздравляли с назначением, и он эти поздравления принимал в то самое время, когда царь остановил свой выбор на мне.
Особенно невыносимым и ниже его достоинства казалось великому князю то, что в роли подчиненного военному министру ему как главнокомандующему приходилось докладывать мне. Он обходил этот вопрос военной субординации тем, что писал мне письма как великий князь. Такие некорректности я ему не спускал, что задевало его высокомерие, и он при первом же удобном случае мстил мне какой-нибудь мелочной, но открытой бестактностью. Так, например, на царских смотрах Петербургского округа, когда я, как полагается, здоровался с войсками, великий князь мне не рапортовал, как он это был обязан делать, а, наоборот, продолжал громко разговаривать со своей свитой, точно все, что происходило, его не касалось…
Чувствительнее всего такое отношение дало себя знать в самом Военном министерстве. После увольнения Поливанова, приблизительно в 1913—1914 годах, мне временно удалось объединить всех моих сотрудников и создать мощный аппарат, работа которого была направлена к одной великой цели и тем придала Военному министерству ту силу, в которой нуждалась армия для соблюдения интересов страны. Успешный образ их действий привлек многих на мою сторону. Тем не менее было немало слабохарактерных и самолюбивых людей, которые не могли отрешиться от ориентировки на великого князя. В этом отношении самым злокозненным оказался мой ближайший помощник Поливанов. Доходило до того, что он считал наилучшим для использования сложившейся обстановки, вопреки моим предначертаниям, в ущерб армии, оказывать любезности великому князю.
После моего возвращения из Амурского края, где я застал войска в землянках и получил повеление на постройку казарм и соответствующие на то кредиты, приблизительно в то же время великий князь потребовал значительные средства на устройство водопровода и канализации в Красносельском лагере. Соответственно положению дела, генерал Поливанов доложил мне об этом требовании в смысле отказа. Но затем, доложив великому князю о решении военного министра, он тем не менее за моей спиной кредиты на это провел. Об этой его проделке я узнал лишь случайно – позже, на одном параде, когда после доклада великого князя государь благодарил Поливанова, стоявшего рядом со мной.
Особенное влияние на ход дела имело то обстоятельство, что великий князь обеспечил себе право личных докладов у царя по делам Петербургского военного округа, которым он в то время командовал. При слабом характере царя он имел возможность использовать свое влияние на него.
Вот один из примеров: кто-то (кажется, доктор Двукраев) надоумил великого князя перенести из Петрограда все военные лазареты в отдельный городок близ Пулкова. Не посоветовавшись со мной по этому поводу, не сказав ни единого слова, он сумел добиться согласия на осуществление этого проекта личным докладом у государя.
Я получил соответствующее этому указание. При существовавших финансовых затруднениях эта затея великого князя, не отвечавшая к тому же интересам всего столичного гарнизона, на которую потребовалась бы затрата многих миллионов, была по меньшей мере излишней.
При господствующих в Петербургском округе непорядках не было недостатка в инцидентах и происшествиях, которые могли существенно отразиться на безопасности государства. При отсутствии сознания строгой ответственности развивалась безграничная беспечность, и заслуживающие самого строгого наказания не подвергались взысканиям.
Как-то один из членов Военного совета частным образом передал мне, что помощник великого князя генерал Газенкампф потерял журналы Главного крепостного комитета по вопросам обороны Финского залива. Я отправился к генералу Протопопову, в то время тяжело больному, который мне подтвердил факт пропажи протокола. Он сообщил мне, что генерал Газенкампф повез этот документ на доклад великому князю Николаю Николаевичу, главнокомандующему Петербургским округом, и не возвратил его. Оказалось, что сверток означенных журналов оставлен был генералом у извозчика, разыскать которого не удалось, несмотря на все принятые штабом округа и сыскной полицией меры.
И о таком чрезвычайной важности обстоятельстве я как военный министр не был даже поставлен в известность великим князем, хотя о подчиненности по службе командующих войсками в округах военному министру, с которым они должны были сноситься рапортами, имелось указание в законе. Когда же я доложил об этом государю, то его величество мне сказал, что великий князь Николай Николаевич принял уже все меры к розыску.
Когда в августе 1914 года я посетил великого князя во дворце в Знаменке по случаю его назначения Верховным главнокомандующим, его императорское высочество, как я уже говорил, ни словом не обмолвился ни о своих планах и намерениях, ни о предстоящей совместной нашей работе; ни единого вопроса о мобилизации, лишь обещанием ордена он будто подтвердил, что получил от меня армию в полном порядке.
Поэтому и неудивительно, что после того, как установились отношения между Ставкой, Императорской главной квартирой и Военным министерством, мое положение оказалось незавидным. Со всеми требованиями и желаниями Верховного главнокомандующего по мере возможности считались. Так, например, Ставка сообщила министру двора список лиц, которые могли сопровождать царя во время его поездок на фронт.
В этом списке не было именно военного министра! Потребовалось вмешательство графа Фредерикса, чтобы при поездках царя ему сопутствовал военный министр!
Таковы характерные черты человека, которому царь вручал русскую армию, считаясь с настроением петербургского общества, и который вместе с Францией, Бельгией, Англией, а затем и еще около дюжины «союзников» со всего земного шара собирался разгромить немцев!
Русская армия была мобилизована в громадных, небывалых еще размерах и с неожиданной быстротой сосредоточена для наступления. Свою полную боеспособность она проявила именно в самом начале, когда могла действовать на базисе своей духовной подготовки мирного времени. Ее падение началось с того момента, когда Верховному главнокомандующему пришлось действовать самостоятельно.