Владимир Сухомлинов – Воспоминания военного министра (страница 24)
В слепом эгоизме никто не обращал внимания на обилие тревожных сигналов, которые со времени московской катастрофы на Ходынке, как ракеты, взвивались в воздух. Так и некоторые мои наблюдения относительно настроения в инженерных войсках принимались с пожатием плеч и пускались по ветру. Я не хочу сказать, что тогда уже, в 1905 году, для меня все было ясно точно так же, как сейчас. Напротив, я определенно подчеркиваю, что о многих политических вещах и их взаимной связи, которые касались меня как генерал-губернатора, я не знал, имея лишь некоторое о них представление. И я был, конечно, дитя своего времени, продукт его воспитания. Когда в 1905 году я встал во главе политического управления Юго-Западным краем, я был исключительно чистокровным солдатом: кавалерист, офицер Генерального штаба, преподаватель тактики, начальник войсковых частей, военный писатель. Внутренней политикой я интересовался несравненно меньше внешней. Либеральное движение, с которым я мог бы ознакомиться при посредстве племянника моей первой жены, Набокова, было мне чуждо до такой степени, что во время его развития зимой 1904/05 года оно меня совершенно не коснулось.
Междуведомственная отчужденность, обострившаяся при Николае II, пожалуй, еще более прежнего содействовала моей односторонности. Этот мой недостаток стал мне ясен, когда тяжкая работа поверхностного успокоения в моем округе, казалось, завершилась успехом и бившая ключом жизнь богатого края, с населением свыше 15 миллионов жителей, подошла ко мне вплотную.
Глава XVI
Политика и управление
В должности генерал-губернатора и командующего войсками в Киеве я часто вспоминал о спокойном и завидном моем существовании в роли помощника Драгомирова: какая это была тишина и безопасность в сравнении с тем, во что превратился Киев в 1905 году! Драгомиров, конечно, изрядно гонял нас, синекурой моя должность под его начальством ни в каком случае быть не могла – работы было хоть отбавляй. Киев был всегда кипящим котлом как с военной точки зрения по отношению к мобилизации, так и с национальной.
Однако до 1904 года у меня была твердая почва под ногами: права, от самодержавной власти царя полученные и им поддерживаемые. После 1904 года с каждым днем все более и более я предоставлялся самому себе: в Петербурге не было твердой воли, никакой определенной цели, а социальные и национальные, а также партийно-политические лозунги сбивали людей с толку и накаляли их настроение. Ко всему этому армия находилась в развале, а определение на должности, в управления, школы, университеты осуществляли из числа носителей монархического принципа – людей нерешительных, трусливых или фанатиков, которые благодаря своей бездеятельности являлись более опасными, чем все остальные.
В Киеве было какое-то столпотворение, в котором никто не мог разобраться. Скачка с препятствиями охватила все отрасли общественной, частной и хозяйственной жизни, атмосфера была полна недоверия. Ни в чем не видно было порядка. Все должны были делать главы присутственных мест или, вернее, ответственные представители государственной власти.
Среди политической суматохи я принялся за выполнение предстоявших мне задач по своему усмотрению, и поступил правильно. Конечно, методы Драгомирова не всегда были применимы. В роли генерал-губернатора мне приходилось быть в крупном масштабе солдатом и дипломатом одновременно. Ограничиваться исключительно одними приказаниями было недостаточно. Личное воздействие и личный пример должны были предшествовать приказу.
В один прекрасный день ко мне приехал директор Политехнического института Тимофеев.
По его словам, около 7 тысяч слушателей вооружены поголовно, готовится что-то серьезное. Я ему посоветовал быть хозяином в своем деле, а когда оно станет ускользать из его рук, то только в таком случае на моей обязанности будет за него приниматься.
На другой день я поехал в главное здание института. Когда я вошел в рабочий кабинет директора, он стоял у своего письменного стола, а перед ним – четыре студента, один из которых энергично размахивал руками, предъявляя Тимофееву какие-то требования товарищей.
Я прекратил эту неприличную сцену, предложив студентам удалиться. То, что я увидел, дало мне повод высказать свое мнение о создавшемся положении в учебном заведении.
Пока в народных массах происходило брожение, учебно-административное начальство университета должно было считаться с тем, что студентам не устоять против пропаганды, направляемой в их среду, если они не найдут поддержки с другой стороны. Вмешиваться в это генерал-губернатор не имел права без особой просьбы. Тем не менее такое положение в университете беспокоило меня уже потому, что громадное здание его находилось в центре города и было опасно даже в тактическом отношении как революционная цитадель.
Во время поездки в Петербург я говорил по этому поводу с министром народного просвещения Кауфманом.
Мои доводы сводились к тому, что такая экстерриториальность, при усиливающейся пропаганде и попустительстве учебного персонала, способствует только разрастанию революционных бацилл, которые способны загубить и здоровый организм, а не только такой расшатанный, как Киевский университет.
Наши дебаты с ним на эту тему убедили меня в том, что эти бациллы уже проникли в самые верхи народного просвещения. Мне оставалось только объяснить, что интересы всего края, и в частности Киева, для меня выше интересов университета, поэтому я надеюсь, что он примет меры к тому, чтобы находящееся в его подчинении заведение никаких активных действий, угрожающих спокойствию города, не предпринимало. Я же буду очень рад, если ему это удастся и не появится необходимости в принятии каких-либо мер с моей стороны.
Вскоре после этого мои опасения оправдались. Вместо лекций были сплошные митинги с участием совершенно постороннего университету элемента, которые довели до попыток выступлений уже за стенами университета. Губернатор послал полицмейстера Цихоцкого с предложением прекратить безобразия. Студенты ушли в свое здание, но когда Цихоцкий подошел к подъезду, то из брандспойта в него была пущена сильная струя воды, сбившая с головы фуражку и промочившая его до костей.
При появлении городовых студенты заперлись в университете и предприняли ряд враждебных действий, подражая обороняющимся в осажденной крепости.
Посмотреть на это зрелище стала собираться толпа любопытных. Комический эпизод и вид мокрого полицмейстера веселили толпу, смех которой только подзадоривал осажденных.
Тогда вызвана была рота пехоты и двери были выбиты. Во все остальные выходы очертя голову бросилась масса студентов, врассыпную разбежавшихся по городу. Но на верхнем этаже, в одной из аудиторий, человек шестьдесят устроили «цитадель», в которой заперлись и не соглашались выйти.
Через несколько минут под напором солдат двери поддались, и вся компания форта под конвоем препровождена была на Печерск, в участок. Больше половины арестованных оказались совершенно посторонние университету люди, в том числе несколько женщин. Все они отделались высылкой из Киева, а в университете наступило относительное спокойствие.
На одном из крупных сахарных заводов начались забастовки, принимавшие характер инфекционного источника, возбуждавшего хронические волнения в окрестных районах.
Из всех донесений и докладов нельзя было составить вполне определенного заключения о том, в какой мере положение рабочих действительно так тягостно. Может быть, именно этим и объясняется причина протестов в форме забастовок. Я решил ознакомиться с этим на месте лично.
На правом берегу Днепра, почти у самой реки, были расположены все заводские постройки. Вокруг завода виднелись поселки и деревни, в которых жили преимущественно работавшие на сахарном заводе люди.
О моем приезде было известно. Распространился слух, что со мной прибудет сотня казаков и воз розг, поэтому по моему вызову рабочие собирались неохотно. Но когда убедились, что я спокойно разговариваю с пришедшими, а казаков не видать, то собрание стало возрастать и дошло затем до нескольких тысяч человек.
Однажды ко мне явился представитель бельгийского акционерного трамвайного общества в Киеве и сообщил, что готовится забастовка. Выяснилось, что она готовится на подкладке чисто политической, ради возбуждения неудовольствия населения и одновременной пропаганды против властей.
Надо было принять энергичные меры, чтобы парализовать всякие попытки в этом отношении. Я предложил предоставить в правлении общества место одному из командиров саперных батальонов, с правом голоса в заседаниях. Предложение мое было принято, и командир 14-го саперного батальона таким путем подробно ознакомился со всеми делами и обстановкой предприятия. Саперы посылались в мастерские трамвайного парка для ознакомления с техническими деталями дела.
Как только стало известно, что забастовка решена уже окончательно, в определенный день послан был соответствующий наряд саперов во все парки. Команды в стройном порядке прибыли по назначению за час до начала обычного движения вагонов. Собравшиеся забастовщики пытались было помешать открытию движения, даже успели испортить несколько вагонов; но после нескольких арестов движение открылось беспрепятственно.