Владимир Станкевич – Воспоминания комиссара Временного правительства. 1914—1919 (страница 7)

Говорил: «Ищу дела…» Но несомненно было: «Ищу впечатлений…» На то и поэт.

Полной противоположностью тонко ощущающему и думающему поэту был другой инженер – Л. Он весь – исполнение долга. Прежде всего по отношению к работе. Это было не легко, ведь окопы он видел в первый раз. Он путал названия, сам смеялся и смешил других поисками «блиндированных подмышников», как он в шутку называл подбрустверные блиндажи. Но вскоре освоился с задачами, систематизировал работу и гордился тщательностью и аккуратностью отделки. Он даже иногда пытался негодовать на примитивность военных методов работы… Но все свободное время он посвящал семье. Ему пришлось с ней бежать из-под Риги и бросить жену и детей на произвол судьбы в Петрограде. Сам же он, впервые расставшись с семьей за всю свою жизнь, вынужден был поступить на работу в военно-общественную организацию и очутился в псковской глуши… Но душа его оставалась с семьей, и он почти ежедневно исписывал, как я шутил, «простыни» письмами к жене со всеми подробностями своей новой, такой несладкой жизни.

Я лично глубже увяз в войне, чем мои во всех отношениях штатские сотрудники. Но зато и чувство неудовлетворенности, мне кажется, было ярче и отчетливей.

Вспоминаю весну 1916 года. Помню, во время моих переездов по полям и лугам я слушал пение птиц и с удивлением улавливал мотивы птичьего голоса в вагнеровском «Зигфриде». И вместе с весной, после года упорной работы, когда она стала приобретать несколько рутинный характер, оставляя место для мыслей на посторонние темы, впервые появились ярко окрашенные сомнения. Помню разговоры с моим спутником-техником, которому я доказывал правильность антивоенной позиции Либкнехта. Помню письма, в которых я жаловался на невыносимый гнет той лжи, которая преподносилась ежедневно в газетах. Во время работы, во время увлечения техническими деталями, во время попыток правильно, с максимальной продуктивностью организовать труд – смысл войны забывался. Но стоило прочесть любую патриотически настроенную газету, чтобы отвращение властно охватывало всю душу. Отвращение и утомление.

И когда я вспоминал о тех громадных усилиях и жертвах, которые всеми народами приносились для войны, когда я думал о количестве материалов, зарытых в землю, взорванных в воздух, сожженных, разрушенных, я размышлял о том, чего человечество могло бы достичь этими массами духовной и материальной энергии. Почему война имеет силу рождать героев, побеждать эгоизм, вызывать чрезвычайное напряжение ума, воли и чувства? Неужели среди тех целей, которые ставит нам мирная жизнь, нет таких же или еще более высоких целей? Нет мотивов к массовой жертвенности и подвигу? И я не раз давал себе клятву работать самому и других звать к работе с таким же бешеным напряжением, как на войне для мирных задач нового устройства человечества. Демобилизации не должно быть, только цель усилий должна быть иная.

Странно, но ни в себе, ни в других штатских людях я не чувствовал контраста по сравнению с военными. Так, командиром роты был поручик Б., кадровый офицер, поступивший накануне войны в военно-инженерную академию. К войне он относился как к тяжкому и бесспорному долгу и делал все, что в его силах, чтобы лучше использовать время, людей и материалы. Сомнения не допускались. Но они часто прорывались сами собой… Не раз он говаривал, что после войны непременно поедет в Австралию для того, чтобы разводить там баранов. Мы слушали его соображения о приволье австралийских степей и лесов и невольно соглашались, что его план недурен.

Мой начальник, полковник Б., преподаватель инженерного училища, был в августе 1915 года буквально в 24 часа поднят на ноги и отправлен на позиции под Псковом, где с чрезвычайной энергией и неутомимостью работал в совершенно непривычной для него обстановке. Но он по-прежнему числился преподавателем инженерного училища. Война не ломала его жизнь, а только гнула. Но согнутая жизнь старалась выпрямиться, и в конце концов само училище возбудило всяческие ходатайства о его возвращении, и он вернулся в Петроград к своему военно-мирному делу. Таким образом, быт военных иногда создавал большую тягу от фронта, чем у штатских людей.

Пришлось мне иметь дело и с офицерством пехоты, артиллерии и даже кавалерийским. Около Двинска я работал в районе 1-го гвардейского корпуса, который был расположен на отдыхе. Я постоянно сталкивался с гвардейскими офицерами, беседовал с ними и некоторое время даже жил с ними в одной комнате. Особенно тесными стали отношения с тех пор, как в моем отделе стали ежедневно работать по одной или две роты от Измайловского, Егерского, Преображенского и Семеновского полков.

В первый день работ не обошлось без недоразумений. Так как мои работы были раскиданы по фронту в 25 верст, то я физически не мог сам поспеть всюду и должен был полагаться на моих унтер-офицеров (помощников у меня в это время не было). Поэтому к участку, где должен был работать Преображенский полк, я поспел только после окончания работ. Мои саперы сразу стали жаловаться на гвардейцев. Выяснилось, что офицеру, который пришел с солдатами, показалось, что работы, которые мы вели по своим новым методам, начаты неправильно. Мой унтер-офицер был не в состоянии дать объяснения, но наотрез отказался следовать указаниям пехотного офицера, так как понимал их неправильность. Кончилось тем, что офицер рассердился, приказал моим саперам выстроиться в строй и заставил выполнять разные строевые упражнения. Потом собрал своих людей, которые посмеивались над неуклюжими саперами, и оставил работы. Я немедленно отправился в штаб полка и выяснил, что офицер тот был Родзянко, сын председателя Думы. Я составил подробный рапорт о произошедшем и подал его начальству. Рапорту ход не был дан. Но из полка мне стали присылать других офицеров, которые хотя и беседовали со мной о методах фортификации, но сами уже не вмешивались в мои распоряжения.

Во время разговоров я уяснил, насколько далеко стояла психика старого офицерства от новых требований войны. Очень часто после обсуждения технических вопросов они со вздохом начинали вспоминать прежние дни, когда пехота не зарывалась в окопы. Глядя на наши тыловые сооружения, они восхищались их прочностью, солидностью и удобством. Но почти неизменно прибавляли:

– Для нашей армии это не годится. Нашего земляка из таких окопов и убежищ и не выманишь…

Нынешняя война казалась им только грубым нарушением всех священных принципов военного дела, закапыванием духа в землю. Даже дыхание новой военной техники, долетевшее к нам впервые в виде книги полковника Ермолаева о Западном фронте, захватило только молодежь, прапорщиков, которые зато выучили ее чуть ли не наизусть.

Мне казалось, что в каждом полку были один-два прапорщика, которые олицетворяли душу военного дела и фактически руководили полком. Это было вполне естественно в запасных частях. По-видимому, то же было и в гвардейских частях, где после двух-трех визитов в штаб полка я приходил к заключению, что незачем беспокоить вопросами командира полка, а надо говорить или с адъютантом, или с его помощником, или даже с какой-либо третьестепенной по рангу фигурой, которая фактически составляла движущую пружину дела.

Разговаривая с офицерами всех родов оружия, мне удалось составить представления о некоторых существенных эпизодах из прошлого нашей войны. Около Пскова стояли артиллеристы из Ковно[19], ожидавшие присылки новых орудий взамен оставленных в крепости. Во время вечерних бесед они рассказывали мне все детали боев под Ковно. При этом рассказы освещали дело с разных сторон, так как среди офицеров был племянник коменданта Ковно, генерала Григорьева. В общем, картина получалась чрезвычайно поучительная, как две капли воды напоминавшая описания боев в японской войне. Не защита, а просто уход, осложненный только тем, что комендант уехал первым, даже не предупредив никого о своем отъезде.

Другой эпизод рассказали нам участники боев под Иллукстом[20], недавно занятом немцами. Я теперь не припоминаю деталей. Но помню, что после рассказа воскликнул:

– Но как же можно воевать при таком неумении!

Общий смысл рассказа был в том, что мы отступили не под давлением противника, а от путаницы и дезорганизации с первого момента боя.

Сравнительно полную картину боя нам представили касательно мартовского наступления под Якобштадтом[21]. Опять говорилось о бесплодности, нелепости и неумелости атаки, стоившей многих жертв и не давшей никаких результатов.

Я не думаю, что случайно наталкивался на офицеров-пессимистов, подобный тон был общим во всех рассказах о войне, по крайней мере на Северном и Западном фронтах, то есть там, где противником был немец. При этом неудачи были ярче и запечатлевались в памяти крепче, чем удачи. Не было эпоса войны, была лишь ирония и терпеливость.

Рассказы эти разжигали мое любопытство – посмотреть самому на жизнь на фронте. До сих пор я работал в тылу и, кроме грохота пушек и полетов аэропланов, не имел представления о жизни на фронте (как, впрочем, и все тыловые инженеры). Такая неполнота впечатлений имела и практическое значение: у меня были сомнения относительно правильности многих методов укрепления позиций, и хотелось проверить это на своем опыте, личным знакомством с боевой жизнью. Конечной своей целью я ставил занять место помощника корпусного инженера, который в своей деятельности непосредственно сталкивается с основными боевыми проблемами. В конце концов мне действительно удалось попасть на фронт, правда на несколько дней, в целях самообразования…