Владимир Станкевич – Воспоминания комиссара Временного правительства. 1914—1919 (страница 24)
Ярко и неопровержимо понял я смысл этого холодка во время многочисленных встреч на полях Галиции. До сих пор помню лица серьезных, степенных, толковых унтер-офицеров. Дисциплина в них въелась в душу так, что никакая Декларация прав солдата не могла поколебать ее. Но мысль, заброшенная и забытая, – как в городе забывается, что есть синее небо над головой, – мысль эта проснулась и стала работать. И я не помню, о чем со мной говорил бородач с ясными, задумчивыми глазами, такой строгий, выше всяких подозрений в распущенности или трусости – быть может, он развивал большевистские взгляды, быть может, говорил в унисон со мной. Но я чувствовал тот моральный вопрос, который разделял нас. Он сомневался, честно и душевно, в правильности, в правде войны, не знаю, войны вообще или только данной. Но он видел, что я не сомневаюсь. Он готов был поверить мне, зная мои преимущества в образовании, и ему казалось, что перед ним такой же честный и правдивый человек, как он. Но понять он меня, как ни силился, не мог. По простоте, по-хорошему, по-человечески, по совести выходило иначе.
Я стал невольно обобщать это. Я вспоминал сотни солдат, с которыми мне приходилось работать. Я относился к солдатам с полнейшим и искренним уважением, зная, что если и имеются среди них дурные, то в общем масса, несколько детская, но добросовестная, постоит за себя. И я не мог найти в себе ни готовности, ни желания признать задним числом, что я ошибался. Ведь теперь повсюду я видел те же самые лица, тех же самых людей. Неужели это все хулиганы, трусы или просто темные люди, не понимающие своего блага?
И у меня начал складываться иной ответ.
Я бы не решился теперь, по прошествии двух лет, так подробно настаивать на моих сомнениях и переживаниях, если бы не определенный разговор, который имел существенные последствия для меня. В тот день, когда я по просьбе Савинкова ехал в дивизию под Бржезанами, в автомобиле я стал делиться с Савинковым моими сомнениями. Я говорил, что мне стало ясно, что масса солдат, а может быть, и офицерства не понимает смысла войны или, во всяком случае, наступления. Они идут на веру нашему слову. Они верят, что мы не хотим их обмануть, они знают нас, уважают нашу интеллигентность и поэтому отбрасывают, насильно отрывают от себя сомнения и идут убивать и умирать. Но мы-то, вправе ли мы брать на себя решение не только за себя, но и за других?
Савинков слушал меня молча. По-видимому, он не понимал меня. А может быть, очень хорошо понял и решил, что со мной ему не по дороге, что он неоднократно впоследствии подчеркивал, что я относил именно к этому разговору наряду с тем обстоятельством, что я был членом Исполнительного комитета, к которому Савинков всегда относился враждебно.
Уже в качестве комиссара Северного фронта мне пришлось быть свидетелем наступления под Двинском 10 июля.
Сперва наступление было назначено на 5 июля, но восстание большевиков в Петрограде заставило отложить его, причем некоторые, наиболее надежные части пришлось отправить на «внутренний фронт».
Наступление было вполне безнадежным. Командующий армией генерал Данилов-Черный[58] все время доказывал Ставке, что наступление не имеет никаких шансов. В разговоре со мной командующие корпусами и дивизиями заявляли откровенно, что они не видят никаких возможностей успеха этого наступления, вызванного, по их мнению, исключительно политическими мотивами.
В день моего приезда весь штаб был полон самых неприятных известий об отказе частей и даже целых дивизий выступить на фронт. Однако к вечеру положение стало проясняться, и правдами и неправдами, но все участки, назначенные для наступления, были заняты нашими частями, кроме одной дивизии, которая отказывалась выступить и чуть не расстреляла корпусного комиссара, убеждавшего ее исполнить приказ. Генерал Данилов решил принять крутые меры и двинуть против дивизии целый карательный отряд из всех трех родов оружия.
Я участвовал в заседании, где вырабатывалась диспозиция окружения дивизии. Мне была отведена роль явиться в дивизию, когда она будет окружена, и дать ей ультимативный приказ идти на позиции, если она не хочет быть истребленной своими же войсками. Отряд для окружения был под командой генерала Грекова. Поехали в корпус около станции Калкуны. Уже во время ужина стали поступать утешительные сведения, что два полка подчинились и выступили. Остался один упорствующий полк.
Часов около 12 ночи, совместно со штабом карательного отряда, мы двинулись к расположению непокорного полка. Однако весь отряд пришел в чрезвычайное расстройство, и до утра генерал Греков не мог установить связи ни с одной назначенной в его распоряжение частью. К рассвету, убедившись, что нет никаких надежд найти заблудившиеся в лесу части отряда, я оставил генерала Грекова в железнодорожной будке и отправился сам к оврагу, где находился бунтующий полк. Меня там встретили начальник дивизии и несколько штабных. Я сказал, что хочу переговорить с бунтующими.
Солдаты, сидевшие унылыми, неподвижными сонными группами, встали и столпились около того места, где я стоял. Я отказался говорить с ними, пока они не встанут в строй. Они, правда, неуклюже и неловко, но встали в строй. Я обратился к ним с короткой речью, говоря, что не собираюсь ни просить, ни уговаривать, ни приказывать даже, а только предупреждаю, что если они не двинутся немедленно на позицию, то будут уничтожены. С вечера они могли пройти безопасно, теперь же придется идти засветло по открытому месту, но все же они должны идти.
Я не знаю, что я делал бы, если бы солдаты отказались подчиниться. Но, к моему удовольствию, солдаты, даже не совещаясь и не колеблясь, разобрали котомки и пошли на позицию. Вероятно, они знали о приближении отряда и по уверенному тону моих слов заключили, что отряд уже подошел.
Я отправился в штаб корпуса. По дороге заехал к генералу Грекову – он мирно спал в железнодорожной будке, около которой возились телеграфисты, налаживая связь с частями отряда. Я предупредил, что отряд больше не нужен.
В корпусе я пытался было уснуть. Но свободной постели не было и, только я уселся к столу, началась утренняя суматоха. К 8 часам, после чая, я, вместе с командиром корпуса, отправился на участок наступления. Командир корпуса остался в штабе дивизии, а я перешел на наблюдательный пункт. Оттуда, повинуясь какому-то безотчетному позыву, я направился к участку, где происходил бой и где клубы дыма и взрываемой земли показывали, что противник усиленно отвечает на наш огонь. В землянке штаба полка, куда я забрел, было душно… Много офицеров, а кроме того, и члены комитета; телефонист кричит, стараясь добиться сведений или соединения. О ходе атаки – почти никакого представления. Что-то заняли, где-то продвинулись. Привели откуда-то пленных.
Вдруг у входа в землянку движение – оказалось, одна из резервных рот не выдержала огня противника и отступила. В довольно смешной позе, с прутом в руках вместо шашки, кричу им слова ободрения и командую: «Вперед!»
Повернули, пошли и встали на свое место в ходах сообщения неподалеку от первой линии. Навстречу попался председатель полкового комитета. Пошли осматривать участок. Он жаловался на путаницу. Роты перемешались, растеряли своих офицеров. Никто не руководит наступлением, все идет по инерции, и, по-видимому, сила инерции уже истощилась. Попали под очень сильный огонь противника. Солдаты стояли, прижавшись к стенкам окопа, оглушенные, засыпанные землей, пораженные неумолчным свистом осколков и все сотрясающими взрывами. Спросил, какой полк, – оказалось, тот же, который несколько часов тому назад под моей угрозой оставил мирную и спокойную лощину в лесу.
Помню лицо одного наклонившегося солдата; бледное, перекошенное от страха. Посмотрел на него… Наши глаза встретились… Я улыбнулся и внутренне торжествовал, когда увидел его встречную улыбку.
Мне казалось, что это единственный раз, когда мое ощущение и ощущение солдата были совершенно одинаковы. Но есть одна неясная для меня сторона дела: как это случилось, что мы, во имя человеческой личности возражавшие против смертной казни преступника, сами не замечая, дошли до этого положения? Вопрос не в том, что мы проповедовали убийство, – это сравнительно уже второстепенное обстоятельство… Но мы гнали других людей, не понимающих смысла войны, заставляли их идти убивать каких-то совершенно для них непонятных врагов и еще считали себя вправе заставлять их улыбаться при этом.
Глава 4
Комиссарство на фронте
1. Командный состав и сотрудники
Перед отъездом с Юго-Западного фронта Керенский утвердил составленное по его поручению Савинковым положение о фронтовых комиссарах и назначил Савинкова комиссаром Юго-Западного фронта. Этим назначением Керенский сохранял Савинкова для армии, так как по прежней должности комиссара армии он был ответствен перед Петроградским Советом, который уже неоднократно призывал Савинкова к ответу за слишком независимый образ действий. Мне Керенский предложил взять комиссарство Северного фронта. Задачей нашей было – быть оком правительства на фронте и принять энергичные меры к устранению из армии как Дзевалтовских, так и Илькевичей.
Чтобы ликвидировать свои дела и оформить назначение, я выехал в Петроград. Там, однако, накануне отъезда на Северный фронт я получил сообщение из Военного министерства, что правительство, согласно телеграмме Керенского, изменило назначение, посылая меня на Западный фронт, к Деникину. Как ни грустно было отказаться от мысли побывать на своем фронте, я первым делом выехал в Минск.