Заполошно лает псина,
Заводным волчком кружа
И серчая на бомжа.
То потянет за штанину,
То заегозит ползком.
Бомж её пихает в спину
Полегоньку сапогом.
Псина воет от обиды —
Благодетель нем и глух —
Не сработали кульбиты,
Грёзы сладкие разбиты
И закат уже потух.
Бомж сдаётся понемножку,
Подаянные рубли
Высыпает на ладошку:
«Вот спасибо, помогли…»
Пребывая в смутной дрёме,
Не взирая на весы,
Покупает в гастрономе
Полбатона колбасы.
Возвращается: «А ну-ка,
Посмотри, что я принёс.
Жри, обиженная сука» —
И целует прямо в нос.
Орган
Пока не поздно и не рано,
И луч закатный не погас —
Грудным стенаниям органа
Дух уподоблен всякий раз.
Ещё не высекая искры,
На ощупь осязая ночь,
Многоголосые регистры
Призывно набирают мощь.
То налетает в чистом поле,
То затихает ураган.
В простуженном насквозь костёле
Мы слушаем живой орган.
И вдруг на гребне крестной муки
Без жалобных и горьких слов
Мальчишка зарыдал под звуки
«Вестминстерских колоколов».
Десятилетнее создание
Пронзил таинственный хорал —
Мальчишка сглатывал рыданья
И шапкой слёзы утирал.
Повизгивал, как на морозе
Скулят бездомные щенки
И млечные поют полозья
По свею Колыбель-реки.
Из плоти сотканный и света,
Весь нараспашку, явлен весь,
Он не оставит без ответа
Ниспосланную свыше весть.
Он подрастёт. Его Жар-птица
Любовью первой осенит.
Он дара вещего лишится,
Но Божью искру сохранит.
И чтобы мама не рыдала,
И чтобы папа не ругал,
Под волхование органа
Он превратится в ураган!
Очарованный
…И вижу берег очарованный
И очарованную даль.
В одном я сравнялся с былинным Садко — 
