Владимир Сорокин – Пир (страница 2)
– Настенька, мы завтракаем на веранде.
Обмыв Настино тело смоченной лавандовой водою губкой, няня растерла ее влажным и сухим полотенцами, одела и стала заплетать косу.
– Няня, а ты помнишь свое шестнадцатилетие? – Непокорно склонив голову, Настя следила за ползущим по полу рыжим муравьем.
– Хосподи, да я уж тады на сносях была!
– Так рано? А, ну да! Тебя же в пятнадцать сосватали.
– То-то ж и оно, золотце мое. А к заговенью-то на Рожство и родила Гришу. Да токмо он, сярдешнай, от ушницы помёр. Потом Васятка был, опосля Химушка. К двадцати-то годам у мене один бегал, другой в люльке кричал, третий в животе сидел. Во как!
Опухшие белые пальцы няни мелькали в каштаново-золотистом водопаде волос: тяжелая коса неумолимо росла.
– А я никого не родила. – Настя наступила кончиком парусиновой туфельки на муравья.
– Хосподи, о чем тужить-то, золотце мое! – колыхнулась няня. – Тебе ли красоту на семя пущать? Ты на другое сподоблена.
Коса мертвым питоном вытягивалась между лопаток.
На белой веранде задушенно похрипывал ослепительный самовар, наглый плющ лез в распахнутые окна, новый лакей Павлушка гремел посудой. Отец, мать и Лев Ильич сидели за столом.
Настя вбежала:
– Good morning!
– А-а-а! Именинница! – Нескладный, угловатый, как поломанный шезлонг, Лев Ильич принялся вставать.
– Попрыгунья, – подмигнул жующий отец.
Настя поцеловала его в просвет между черной бородой и крепким носом:
– Спасибо,
– Покажись, русская красавица.
Она вмиг отпрянула, встала в первую позицию, развела руками: летнее оливковое платье с вышивкой, голые плечи, бисерная лента вокруг головы, вспыхивающий бриллиант на средостении длинных ключиц.
– Voilа!
– Леди Макбет Мценского уезда! – белозубо засмеялся отец.
– Сережа, бог с тобой! – махнула салфеткой мать.
– Хоть сейчас под венец! – стоял, держа перед собой длиннющие руки, Лев Ильич.
– Типун, брат, тебе на язык! – Отец подцепил вилкой алый пласт семги, шлепнул себе в тарелку.
– Давеча, Настенька, когда мы про Усача говорили, я едва удержался, чтоб не вручить вам, – полез во внутренний карман узкого пиджака Лев Ильич. – И слава богу, что не поспешил!
– Поспешишь – людей насмешишь! – Отец принялся лихо кромсать семгу.
Лев Ильич протянул Насте костлявый кулак, раскрыл. На смуглой, сухой и плоской, как деревяшка, ладони лежала золотая брошь, составленная из латинских букв.
– “Transcendere!” – прочитала Настя. – А что это?
– “Преступи пределы!” – перевел Лев Ильич.
– Ну, брат! – Отец замер с вилкой у рта, покачал крутолобой головой. – А меня упрекаешь в буквальном понимании!
– Позвольте, Настенька, я вам уж и пришпилю… – Лев Ильич, как богомол, угрожающе занес руки.
Настя приблизилась, отвернув голову и глядя в окно на двух белобрысых близнецов, детей кухарки, идущих по воду с одним коромыслом и пятью ведрами. “Зачем им одно коромысло?” – подумала она. Прокуренные пальцы с огромными толстыми ногтями зашевелились у нее на груди.
– День рождения, конечно, не именины… но, коли уж Сергей Аркадьевич – поборник прогресса…
– Вот испорти только мне аппетит! – сочно жевал отец.
“Как же пять ведер повесить на одно коромысло? Странно…”
– Ну вот… – Лев Ильич опустил руки и, щурясь, резко отклонился назад, словно собираясь со всего маха ударить Настю своей маленькой головою. – А вам к лицу.
– Merci, – быстро присела Настя.
– Вполне сочетаются. – Мать смотрела на бриллиант и на брошь.
– Вот отец Андрей ка-а-к возьмет да ка-а-к подарит Настасье Сергеевне еще какой-нибудь bijou, вот тогда ка-а-к станет наша Настасья Сергеевна елкою рождественской! – разрезая теплую булку, подмигнул отец дочери.
– А ты,
Все засмеялись.
– Давайте кофий пить, – вытер полные губы отец.
– Барин, сливки простыли… Подогреть? – спросил конопатый Павлушка.
– Я третий раз тебе говорю – не называй меня барином, – раздраженно качнул крепкими плечами отец. – Мой дед землю пахал!
– Простите, Сергей… А-рыка-диевич… сливки, стало быть…
– Ничего греть не надо.
Вкус кофе напомнил Насте про затон.
– Я же не успею! Уже восемь пробило! – вскочила со стула она.
– Что такое? – подняла красивые брови мать.
– Раковина!
– Ах, сегодня же солнце…
Настя выбежала с веранды.
– Что стряслось? – спросил, намазывая булку маслом, Лев Ильич.
– Amore more ore re! – ответил, прихлебывая кофе, отец.
Спрыгнув с крыльца, Настя побежала к затону. Навстречу ей из-под горки медленно шли белобрысые близнецы, неся на перевернутом коромысле пять нанизанных полных ведер.
– Вот оно что! – улыбнулась им Настя.
Босоногие близнецы глазели на нее, забыв про тяжесть ноши. У одного в ноздре дрожала молочного цвета сопля. Вода капала с пяти ведер.
Гранитное полукольцо затона, пораженное белесой сыпью мха, тяжеловесный силуэт дуба, бархатные листья орешника, световая рябь на суровом войске осоки.
Настя сошла к темно-зеленой воде по мшистым ступеням, замерла: солнечные часы на треснутой колонне показывали четверть девятого. Сырая прохлада нависала над водой еле различимым туманом. В центре затона по колено в воде стоял мраморный Атлант, держащий на желто-белых мускулах спины хрустальный шар. Птичий помет покрывал плечи и голову изваяния, но шар светился прозрачной чистотой – птицы не могли усидеть на полированном стекле.
Настя прищурила левый глаз: в шаре расплывались громадные листья, стволы невиданных растений, играли радуги.
– Подари мне, о Солнце! – зажмурились глаза.
Четверть часа пролетела как миг. Настя открыла глаза. Широкий поток солнечного света бил сквозь дубовую крону в хрустальный шар, преломляясь, вытягивался из шара золотой спицей, вонзающейся в толщу воды.
Затаив дыхание, Настя смотрела.
Луч медленно полз по воде, она исходила нежным паром.
– Благодарю тебя… о, благодарю… – шептали Настины губы.