Владимир Солоухин – Не прячьтесь от дождя (страница 53)

Сливовица, причем «Троянская», тоже была обозначена в меню. Ну и там «Мельник», «Маврут», «Кардовский мискет». Не повезло же нашим знакомым в том, что в ресторане не оказалось ни одного совсем свободного столика. Пришлось им сесть за стол, за которым уже сидел молодой болгарин. Ему, наверное, было к тридцати или около тридцати, но Николай Николаевич посчитал его (по крайней мере по сравнению с собой) молодым. Как известно, Спартак был родом из Болгарии, вернее сказать, из Фракии, находящейся теперь в пределах современной Болгарии. Так вот сосед по столу был лицом чистый Спартак, только без своей знаменитой спартаковской кучерявой бороды. Он оказался словоохотливым и тотчас начал вовлекать новых сотрапезников в разговор. Он по какому-то случаю прожил несколько месяцев в Советском Союзе и теперь обрадовался возможности показать свое знание русского языка. При всем том он был простодушен и радостен, Николай Николаевич постеснялся как-нибудь охладить его и поставить на место, хотя занозинка уже заныла в сердце, и Николай Николаевич понял, что ужин с Яной пойдет теперь уже не так, как хотелось и как мечталось. Он даже пожалел, что ушли из «Морского дракона», от скумбрии на скаре, где они были одни на весь ресторан.

Между тем «Спартак» рассказывал небезынтересные вещи. Сначала он рассказал гостям, что такое Трифон зарезан, по имени которого называется заведение. Оказалось, что так называется ранний весенний праздник виноградарей. Трифон, значит, считался у них покровителем виноградарства. Праздновали Трифона в феврале. В этот день виноградари выходили на свои виноградники и начинали подрезать лозы. Что-то вроде первой борозды применительно к хлебопашеству. Ну, отсюда и Трифон зарезан. Свои действия виноградари сопровождали определенным ритуалом. Зажигали около лозы свечку, укрепив ее в земле, лили в землю вино. Тут же Спартак (по странному совпадению, именно так и звали болгарина) рассказал забавную историю, связанную с этим же Трифоном зарезаном. В бурные дни сорок четвертого года, когда менялась не просто власть, но и все государственное, социальное устройство, было много и неразберихи. Не все сразу встало на свои места… Одному болгарину досталась в руки замечательная большая картина, изображающая ритуал виноградарей в день Трифона зарезана. Крестьяне — отец и сын — на своем весеннем винограднике установили свечу под лозой и льют в землю вино. Обладатель картины захотел ее продать и понес в музей. В музее картина понравилась, но они побоялись ее купить, потому что изображена горящая свеча, религиозный мотив, а это не в духе нового времени. Тогда владелец картины стал обращаться к художникам, то к одному, то к другому, чтобы те грамотно, профессионально убрали с холста свечу, то есть записали ее. Но ни у одного художника не поднялась кисть на такое святотатство… Кажется, картину в конце концов купило какое-то посольство, не боящееся горящей свечи. Теперь-то, конечно, любой музей почел бы за счастье… Но тогда, как видите, случались такие курьезы.

Все это было забавно, но смутное беспокойство и недовольство начали возникать в душе у Николая Николаевича. Нельзя было равняться его простоватому да и не молодому уже лицу с откованным из бронзы, прямоносым, прямо-таки неправдоподобно красивым лицом Спартака. Яна как воззрилась на это лицо, так и не отводила уж глаз. Как ни старался Николай Николаевич переменить и переключить на себя зеленые глаза Яны, ничего у него не получалось. Как загипнотизированная, завороженная, вот именно как кролик перед удавом, женщина не могла уж посмотреть ни вправо, ни влево. Она словно бы чувствовала свою вину и под настойчивым, а потом и сердитым, обиженным, грозящим взглядом Николая Николаевича все же взглядывала и на него, но только на мгновенье, а потом, бессильная противостоять, опять глядела на Спартака.

В конце концов Николая Николаевича возмутила эта их игра в гляделки, и он даже в сердцах подумал, не встать ли и не уйти ли (черт с ними, пусть они тут сидят, вцепившись друг в друга), но и уйти было нельзя. Все же он пригласил даму в ресторан и должен хотя бы расплатиться за ужин.

Вечер для Николая Николаевича был испорчен. Хотели после джина идти в ночной бар, в дансинг, а вместо этого, как только вышли на шоссе, так и стал Николай Николаевич ловить попутную машину до дома. О том, чтобы идти теперь сорок минут пешком, не могло быть и речи. Скрыть свое дурное настроение, свою раздраженность Николай Николаевич не сумел бы, а упрекать Яну, тем более ссориться с ней — получилось бы как-то по-детски. Да и какое, собственно говоря, он имел право запретить ей смотреть на кого она хочет и как хочет. Нет, скорее доехать до дому, разойтись как ни в чем не бывало, и — конец, край. Не замечать ее, не видеть, не разговаривать. Конец эпизода — как говорит современная молодежь… «Поезд ушел».

Одна из машин притормозила, и через несколько минут они были дома. «Спокойной ночи». — «Спокойной ночи». И вот он опять один в своих апартаментах. Действительно — конец эпизода.

…Николай Николаевич не ждал от себя такой яростной вспышки ревности. Подумаешь, знакомство в доме отдыха… Но и она хороша. Мало ли что Спартак и бронзовое лицо. Все же она пришла с ним, с Николаем Николаевичем, согласилась пойти с ним, и, значит, накладывало это на нее какие-никакие этические обязанности, чтобы не бросаться на первого встречного. Надо было высказать ей все это. Напрасно так скоро разошлись. Да и не уснуть теперь все равно.

Николай Николаевич вышел опять в лунную ночь. Немедленно увидеть опять Яну сделалось для него — как выдернуть болезненную занозу. Встав перед трехэтажным домом, в котором были погашены уже все огни, он высчитал, начиная от края, окно Яны, в котором тоже не было света. Он стал поднимать с земли мелкие камешки и кидать их в окно. Два камешка глухо ударились о стену, а третий звонко стукнулся о стекло, потом пятый, седьмой. Загорелось несколько окон справа и слева, там и тут болгары начали выходить на балкон, но окно Яны оставалось темным и не подавало признаков жизни, дальнейшее упорство приобрело бы черты скандала. Делать было нечего, приходилось смириться и отступить. Кипела в сердце злая горечь, обида. Сияла лунная ночь. Благоухали темно-красные (черные под светом луны) проклятые розы. «Да уж не влюбился ли я?» — подумал про себя Николай Николаевич. Но эта мысль показалась ему смешной, и он, придя домой, кое-как успокоился. Впрочем, возможно, «Плиска» в сочетании с последующим «Маврутом» (а перед этим было еще и немецкое пиво) поспособствовали тому, что он уснул — быстрее, чем полагал.

…Еще сидя в «Морском драконе», они уговорились быть завтра утром у моря, в семь утра. Но для этого Николай Николаевич должен постучаться в дверь Яны и разбудить ее: сама она ни за что не проснется.

«Ну нет! — думал Николай Николаевич. — Не только разбудить и позвать на пляж… целый день никакого внимания. При встрече кивнуть головой, и все. Не разговаривать. Пусть знает. Остается у нее три дня? Ну и пусть. Тем хуже для нее. Перестрадать, но выдержать характер. Пусть знает!»

Ровно в семь Николай Николаевич пришел на пустой пляж. Утро было — из всех предыдущих утр. Полное безветрие, полная тишина. Тихую, даже и тихонько не плещущуюся воду, гладкую синеву ее местами лизали белые клочья тумана. Солнце появилось без дымки, яркое, и сразу начало, хоть и очень легко, пригревать. «Дура, — думал Николай Николаевич, — потерять такое утро. Такого второго, может, в жизни больше не будет. Дура». А может, все же разбудить ее — дуру? Ведь целый день придется страдать. Выдержать характер, наказать ее, но и страдать самому. Или сделать вид, что ничего не случилось, как и на самом деле ведь ничего не случилось. Уговор разбудить ее не отменялся и остается в силе. И будет это прекрасное утро, и вместельное купанье в этой тихой воде, и день пойдет своим чередом. «Не люблю страдать, — говорил себе Николай Николаевич в похожих случаях. — Знаю, что надо выдержать характер, забыть, выкинуть из ума и сердца, но страдать… не люблю. Пусть образуется все само собой — разовьется, так разовьется, а не разовьется, так не разовьется, но пусть все постепенно сходит на нет. Рвать — больно. Ради чего мучиться и терпеть боль? Не люблю страдать».

Прямо в плавках Николай Николаевич взбежал по холодной лестнице и решительно постучал в дверь. Ответила Богомила.

— Скажите Яне, что пора вставать и что я ее жду на пляже.

Минут через десять на лестнице появилась Яна в коротеньком и безрукавном махровом ярко-зеленом халатике. Смуглые красивые руки да смуглые длинные ноги.

— Извините, конечно. Может, не надо было будить. Но такое утро… Я подумал — жалко его пропустить. Извините…

— Что вы! — ответила Яна как ни в чем не бывало. — Я вам очень благодарна. Я никогда еще не была на море так рано. Действительно — какое утро. Поплыли?..

В предобеденные часы он опять засунул за дверную ручку колючую большую красную розу.

В последний вечер перед отъездом Яны в Софию они сидели на том же самом диване, что и в первый день их знакомства, под тем же ореховым деревом, перед той же полной светлой луной, в тишине того же сада. Но сидели они немного уж по-другому. Николай Николаевич легко обнимал Яну за плечи, а ее головка покоилась у него на левом плече. Николай Николаевич по праву и долгу инициативной стороны хотел было даже поцеловаться с Яной, но она сказала «не надо». Причем Николай Николаевич понял, что это не из приличия и кокетства, но что это ее решение. «Встретимся там, у нас», — не менее убежденно добавила Яна.