Владимир Соколовский – Во цвете самых пылких лет (страница 7)

Письмо получилось длинное, и, пока Славка его сочинял, Васька написал еще одно. Писал он это письмо украдкой, закрываясь от Канаева, чтобы тот, избави бог, не подумал, что он отправляет письмо еще кому-то, кроме матери, а когда надписывал адрес, то и вовсе повернулся спиной к пыхтящему над своим посланием другу. Отошел, бросил оба письма в почтовый ящик и стал торопить Славку.

Потом они побрели на пляж, вспоминая свои лживые письма и содрогаясь от сознания собственной испорченности… Искупались, но, в отличие от вчерашнего дня, без всякого удовольствия. Над морем и городом сгущались сумерки. Друзья быстро вылезли из воды и отправились на поиски ночлега.

15

Хитроумный Васька предложил:

— Надо сходить в салон проката, оставить там в залог чемоданы со всеми вещами, а взамен взять спальные мешки и раскладушки или надувные матрасики. Тогда нам, Славка, сам черт не страшен. Где хочешь, там и ночуй!

Когда положение становится безвыходным, можно сказать, безнадежным, в человеке открывается новое качество: он начинает верить в невозможное, исполнение чего чуточку раньше казалось бы делом заведомо абсурдным. Нет, ну посудите: разве могут дать в прокате спальные вещи людям без всяких документов, неизвестного жительства, в обмен на какие-то чемоданы? А может, у них и чемоданы-то не свои? Всякое бывает, город курортный. Однако Славка с Васькой, не внимая доводам разума, понеслись в город.

Судьба уберегла их от еще одного позора. Время было позднее, и все ателье проката оказались закрытыми. Приуныв, вздрагивая от мысли о том, какая ужасная ночь им предстоит, они снова пошли к морю. По дороге Славке пришла одна мысль, и он, остановившись, изложил ее: к морю не ходить, а забраться в подвал какого-нибудь многоэтажного дома и там заночевать.

Но Тарабукин поглядел на него строго:

— Ну, ты скажешь тоже: в подвале! Что мы с тобой, бродяги? Привыкай к невзгодам! Осенью в армию!

— А подвал — это что тебе, не невзгода?

— Солдаты не ночуют по подвалам.

Так разговаривая, они вышли к морю и побрели по каменистой, выступающей в море, словно язычок, косе. Вдруг в темноте забрезжили контуры какого-то строения. Немало удивившись, друзья подошли к нему. Это оказался дощатый сарайчик. Дверь его была прикрыта, а сверху висела вывеска: «Прокатный пункт».

— Что я говорил! — возликовал Васька, хотя никаких разговоров по этому поводу по дороге не велось.

Канаев дернул ручку двери. Дверь раскрылась и повисла на шарнирах, поскрипывая от дующего со стороны моря ветра. Внутри прокатного пункта была полная темнота. Поежившись и поколебавшись, ребята ощупью двинулись во мрак, по галечному полу. Вдруг раздался легкий шорох, и мгновенно парализовавший мозг и волю голос с четким кавказским акцентом вострубил из мрака:

— Э! Прэ-кратить дурацкое хождение! Быстро спать, немедленно!

Застонав, обессилевшие друзья опустились на тугую, подавшуюся под их телами гальку и тотчас уснули.

16

Разбудил Ваську страшный канаевский крик. Крик, вопль, вой — как угодно можно было назвать это горловое явление, сопровождавшееся даже некоторым сипением и взвизгами. Васька вскочил, сел и завертелся на заду. Высокий человек склонился над Славкой, а тот орал, закрываясь руками и обессиленно раскинув ноги.

«Он его режет», — решил Васька.

И стал подкрадываться со спины к злодею. Тот, учуяв, видно, его приближение, быстро обернул горбоносое сухое лицо, полное горестного удивления. Выбросил навстречу Ваське руку с вытянутыми пальцами, в которых болталось, трепыхая огромными паучьими ногами, нечто, ввергнувшее и Ваську в ужас.

«Ядовитая тварь!» — решил он и быстро отскочил.

Канаев между тем прекратил орать, быстро откатился к стенке сарая, вскочил на ноги и дунул наружу.

«Трус, трус, он оставил меня!» — обреченно подумал Тарабукин и на всякий случай принял боксерскую стойку. Дрожь в коленях мешала ему.

Кавказец опустил руку, вздохнул и сказал:

— Э! Он совсем дурак. А ты, думаешь, умный? Я хотел показать, какого поймал краба, разбудил, а он… Э! Совсем дурак. А ты, думаешь, умный? Я тебе покажу бокс! Так трахну по голове…

Он опустил краба на гальку, и тот боком-боком, таясь за камушками, выбежал за порожек. Васька вышел за ним и в недоумении следил, как незнакомое морское насекомое совершило свой путь к морю и нырнуло в утренние спокойные волны. Васька представил, как оно бежит по дну, в воде, подсвеченной ранним солнцем, и ему тоже захотелось туда. Потом он вспомнил незнакомца, насупился, вошел в сарай, собрал первым делом свой и Славкин чемоданы и, усевшись на них, спросил с подозрением:

— Кто такой будете, гражданин?

— Меня зовут Шалва Кикнадзе, — охотно ответил грузин. — Ты с другом можете звать меня дядей Шалико. Я в командировке. А вы?

— Мы… — замялся Тарабукин. — Мы… э… отдыхающие…

— Не можете найти квартиру? Сезон!

Снаружи послышался шорох. Это Славка подкрадывался к сараю, будучи еще не в силах унять страх. Вот он прислушался и, удивленный мирным характером разговора, заглянул внутрь.

— Ты испугался? — воскликнул, увидав его, дядя Шалико. — Это же был краб, понимаешь? Совсем безвредный. Э, глупость! — Говоря это, он аккуратно снял с примкнутого к дальней стенке пляжного лежака простынку, сложил ее, втиснул в полиэтиленовый кулечек, а кулечек положил в необъятный свой портфель.

— Хороший у вас лежак! — с завистью брякнул Васька, уже две ночи промаявшийся на сырой земле.

— Ого! — воскликнул грузин и захохотал. — Вы, я вижу, тоже рассчитываете поселиться здесь надолго! Что? — он выразительно потер большой палец об указательный. — Нету? Э?

— Ну почему же! — смущаясь и краснея, сказал Васька. — Это… у нас есть. Но нам здесь больше нравится. Возле моря, крабы бегают всякие… Романтика, понимаете?

— Я понимаю! — глаза Шалвы Кикнадзе сверкнули в полутьме сараюшки. — Я все понимаю! Я только не понимаю и ненавижу, когда лгут! Мне пятьдесят один год. И я знаю одно: если мы начнем лгать друг другу с первой же минуты, то кому-то из нас — или мне, или вам — придется уйти. Убирайтесь и не приходите больше!

Васька со Славкой встали и взялись за ручки чемоданов.

— Подождите! — окликнул их грузин. Подошел, снова потер подушечки пальцев друг о друга. — Нету? Э?

— Э! — кивнули друзья.

— О! Гордый народ! — дядя Шалико воодушевился, выпятил грудь. Мягко, чуть по-журавлиному ступая, вышел с портфелем из сарая. Литой его горбоносый профиль отпечатался на фоне прибоя. — Потеряли?

— Проиграли в карты, — неожиданно признался Васька. Славка по-прежнему угрюмо молчал.

— Ц-ц! — снова воодушевился грузин. — Когда играешь, кровь шумит в голове, ничего не соображаешь! Азарт! Я знаю!

— Ну да! — радостно подтвердил Тарабукин. Ему все больше нравился этот человек. И, помолчав немного, он промямлил заветное: — Вот теперь бы работу еще найти…

— Ступайте за мной! — скомандовал дядя Шалико.

Они вылезли с чемоданами из сарая, и Васька спросил:

— А куда вы идете?

— Я иду на вокзал, — уже на ходу объяснил грузин. — Я там бреюсь каждое утро. — Он потер ладонью подбородок, блеснув великолепной запонкой на крахмальной белизны рубашке. И ребята сразу обратили внимание: и брюки с бритвенной складкой, и зеркальные штиблеты — все на нем было с иголочки, все сверкало и похрустывало. Аккуратно расчесаны жесткие кольца полуседых волос.

— А нам-то зачем на станцию? — вдруг буркнул Славка. — Нам туда не надо! Я там вчера был!

Дядя Шалико не ответил. Еще через пять минут он остановился на перекрестке и сказал, вонзая вдаль волосатый палец:

— По этой дороге минут через пятнадцать выйдете к овощебазе. Я думаю, вы сможете там устроиться. Я сам был там, искал вечернюю работу…

— Ну и как, устроились?

— Да видите ли… — замялся дядя Шалико. — Я пришел к выводу, что эта работа… — он покосился на чистейшую свою рубашку и закончил со вздохом: — Не для пожилого человека! До свидания!

И он пошел от них, прямой и величественный.

По дороге Славка сказал:

— Вот уж сосед! Вот уж подозрительный! Одевается шикарно, портфель, часы, очки золотые, перстень! А спит в хибаре! Как этот… как последний… Тьфу!

— Сразу тебе — подозрительный! Ведь он к нам по-доброму, Славка. По идее, надо бы спасибо сказать, — рассудительно, хоть и как-то неуверенно возразил друг.

— А не преступник ли это? — продолжал Славка. — Валютчик или контрабандист, крупный спекулянт. А может быть, и обыкновенный убийца. Вон как он меня ужаснул своим крабом. До сих пор поджилки трясутся. Скажем, ой скажем мы ему спасибо, чувствую! Ишь, где скрывается!

— Ты сначала доказательства заимей, а потом так говори!

— А что, и заимею! — храбрился Канаев.

Здесь разговор о таинственном соседе иссяк, потому что они пришли на овощебазу. На территории ее было людно, шумно, выхлопные газы машин не рассасывались в горячем, жарком воздухе, заставляя людей чихать и убыстрять шаг. Завбазой, крикливая сухая женщина, сначала не разобралась, зачем друзья пришли, и все пытала про какую-то записку, выразительно при этом поглядывая на чемоданы. Узнав о подлинной цели их визита, она страшно разозлилась и стала прогонять их, крича, чтобы они не морочили ей голову. Они уже подходили к воротам, когда она высунулась в окно, окликнула их и сказала, чтобы они немедленно сдали кладовщику свои чемоданы, разыскали экспедитора Махнюка и поступали в его распоряжение.