Владимир Соколовский – Пермские чекисты (сборник) (страница 32)
Дело чести его, молодого начальника отдела, провести тщательную проверку фактов. Это — вроде контрольной работы для него, экзамена. Справится — хорошо. Провалит — значит, зря тебя учили в Москве, ошибся в тебе обком партии, рекомендовавший в Высшую школу МГБ.
В тот же день Георгий Маркович вернулся в горотдел. Домой зашел лишь перекусить.
В кабинет-то свой, что находится на втором этаже деревянного здания, он почти вбежал, приказав по пути пригласить к нему старшего оперуполномоченного капитана Попова.
Латкин невысок ростом, а Попов еще ниже его... И худощавей. Но одно у него было примечательное — глаза. Большие-большие, голубые-голубые. И непосредственные. И уж если он чем нравился женщинам, то именно этими глазами.
Но сослуживцы ценили в Попове другое — смекалку и проницательность, цепкость и осторожность. Он был почти ровесником Латкина, ему только-только исполнилось тридцать, но в Алдане работал уже десять лет. Сумел проявить себя.
Георгий Маркович именно ему и передал все, что услышал от Микитюка. Сказал:
— Тут нужны твой опыт и сноровка. Вот я тебе и поручаю проверить информацию. А теперь — давай прикинем план действий. Я, когда возвращался, название группе придумал. Знаешь какое? «Камарилья». Неплохо ведь? Миклашевский в ней вроде короля, а все остальные — придворная клика. Камарилья, одним словом.
Медленно, вопреки ожиданию, распутывался клубок. В первую очередь требовалось выяснить цели устраиваемых Миклашевским сборищ. Установили: большинство их участников действительно приходят весело провести время, пообщаться с земляками. Большинство. Но все ли? Не прикрываются ли этими хлопцами и девчатами, словно ширмой, организаторы вечеринок, те, кто остается в избе, когда остальные идут по домам? И так ли уж безвинны эти рассказы об истории, где, как правило, в неприглядном свете выглядела Россия, русский народ.
Следующая задача — выявить приближенных Миклашевского. Кто бы мог помочь?
Выбор пал на Тецю-Татьяну и Григория Воцуняка. Расчет был на то, что Татьяна, опасаясь за судьбу любимого человека, ничего не будет скрывать, склонит к откровенности и своего жениха.
Но расчет — одно, а реальная жизнь — другое. С Татьяной и Григорием беседовали и врозь и вместе, а они в один голос твердили: «Ходим к дядьке Богдану только петь да играть, ничего предосудительного за ним и его людьми не замечали».
Запуганные были Татьяна с Григорием, очень запуганные. Вот и не признавались.
Но Татьяна все же заговорила. Не скоро, правда. Видно, долго боролись в ее душе два чувства: страх и любовь. И победила любовь. Заговорила Татьяна в беседе с Георгием Марковичем. В присутствии Григория. Тот молчал, лишь изредка поправлял или уточнял короткими репликами рассказ своей невесты.
Полученная от молодых людей информация была вскоре перепроверена. Как и предполагали Латкин с Поповым, руководителем националистской группы был Миклашевский, сумевший установить непосредственную связь с остатками ОУН, действовавшими в подполье на территории Западной Украины. Оттуда он получал различные тактические и методические указания: главным образом, как в условиях отдаленных районов вести подрывную работу.
Первым помощником, правой рукой Миклашевского, не ошибся Микитюк, был Степан Кучера — фанатичный, грубый и жестокий человек. Он выполнял в группе функции референта «службы безпеки» («службы безопасности»). Именно он, Кучера, а не Миклашевский, если надо было, карал отступников.
Третьей фигурой являлся незаметный, скрытный, но в то же время влиятельный в группе человек — Василь Горак, уже пожилой, бывший учитель сельской школы. Он выступал в роли местного идеолога украинского национализма. Поговаривали, что Горак был лично знаком с Евгением Коновальцем и Андреем Мельником — вожаками ОУН.
Заслуживал внимания и Иосиф Ханковка — кулацкий сынок, абсолютно безграмотный, весьма ограниченный тип, дико озлобленный на Советскую власть. Выслан вместе с родителями — отцом и матерью — за пособничество бандеровцам. Работал в кузнице молотобойцем. С Миклашевским свел его Горак, часто бывавший в кузнице и хорошо изучивший Ханковку.
Это главари. Остальные — сошки помельче. Но — сколько их?
И во сне не могло присниться горному инженеру Латкину, что ему когда-нибудь придется иметь дело вот с такими злобно настроенными, опасными людьми.
Вообще-то Георгий мечтал корабли строить. После школы (тогда он жил в городе Бирске, что в Башкирии) хотел подать заявление в кораблестроительный институт. Одобрял его выбор и отчим — именно он привил Георгию любовь к моделированию. А мать видела в своем единственном сыне врача. Лучше профессии для мужчины, считала она, нет. И слезно умоляла Георгия пойти в медицинский: «Ты ведь умеешь сострадать, а для доктора это самое важное качество».
Он пожалел мать, поступил в Томский медицинский.
А через три месяца ушел. Почувствовал: не то, медицина не его призвание.
Принес документы в местный индустриальный институт.
Ему сказали:
— Сдашь математику и начертательную геометрию — зачислим.
Сдал. А матери — ни слова про перемену. Только на втором курсе признался.
Она, конечно, расстроилась. Но спасибо отчиму, Сергею Абрамовичу, успокоил мать: «Инженер-шахтостроитель — тоже неплохо».
Латкин окончил институт в 43-м году и сразу попросился на фронт — вместе с другом Иваном Медведевым. В военкомате, однако, их обозвали чуть ли не дезертирами. Стране нужен уголь. А они — бежать с трудового фронта!..
Короче, оказался он с Иваном в Кузбассе, а точнее — в Киселевске, в управлении нового шахтостроения.
Латкин стал неплохим специалистом. Горный мастер, начальник участка, помощник главного инженера управления. В 46-м Георгия Марковича избрали заместителем секретаря партбюро шахты.
На строительстве шахты «Тайбинская» Латкин был начальником проходки, главным инженером строительства, заместителем секретаря парторганизации треста «Кузбассшахтстрой», затем — парторгом ЦК на шахте № 4, заведующим отделом промышленности и транспорта горкома партии.
В марте 50-го его пригласили в обком:
— Есть мнение направить вас в Высшую школу МГБ...
Попытался объясниться:
— Я ведь производственник в душе. Ну, партработник еще. Потому — спасибо за доверие, но...
— Довод веский, однако подумайте... Кроме того, знание производства на новом месте вам наверное пригодится.
Латкин все же согласился. Через месяц уже был на курсах.
Теперь вот Алдан. От Москвы десять суток поездом и сутки на машине. До Якутска шестьсот километров. Вечная мерзлота. Непривычные края. Непривычная работа.
Скрупулезно в горотделе собирали информацию о деяниях Миклашевского и компании. Постепенно вырисовывались границы подрывной деятельности группы. При этом не исключалось, что факты вредительства, случавшиеся на шахте, — дело ее рук. Не однажды кто-то портил оборудование, резал транспортерную ленту, отрубал и уносил куски кабеля, находящегося в бухтах. Кто-то поджег кладовку со спецодеждой, из строящейся электроподстанции похитил алюминиевые шины, из-за чего надолго задержался монтаж и пуск трансформатора.
После каждого ЧП шахтное начальство начинало вести служебное расследование, выискивая злоумышленников. Было при этом немало ложных обвинений, сомнительных догадок. Одни утверждали, что «кто-то», режущий транспортерную ленту, это местные сапожники. Им лента нужна для подошв. Другие доказывали, что кабель портят охотники-любители: из него они добывают свинец для дроби. Третьи уверяли, что алюминий идет на самодельные вилки и ложки, которыми приторговывают два подозрительных типа из общежития.
Все это оказалось, однако, досужим вымыслом.
Анализируя все происшествия, Латкин с товарищами (к делу был привлечен еще один оперативный работник — старший лейтенант Долгих, двадцатипятилетний рослый сибиряк) пришел к одной закономерности: диверсионные акты, если их можно так назвать, совершались только на поверхности шахты. А значит, и виновников нужно искать среди тех, кто причастен к поверхностному технологическому комплексу. И коль так, не проверить ли прежде всего группу Миклашевского? Каким образом? Рискнуть на эксперимент, чтобы окончательно снять или утвердить свои подозрения, на импровизированную встречу с главарями организации.
Решили начать с идеолога, бывшего учителя.
В поселок выехал Долгих.
Как и условлено было на инструктаже, в первой беседе в комендатуре с Василием Гораком Долгих интересовался здоровьем Горака, условиями работы, зарплатой. Поговорили о погоде, о приближающейся весне. Горак вел себя осторожно. Не спросил, зачем вызвал его Долгих. Всем видом показывал равнодушие, хотя нетерпение раздирало его: когда же оперативник приступит к главному? И что он вообще хочет от него?
А Долгих, кроме как о второстепенном, так ни о чем и не расспрашивал. Только сказал под конец беседы, чтобы зашел в комендатуру и завтра.
На следующий день снова пошла речь о том о сем. Горак — олицетворение спокойствия. Ни жилка не дрогнула на лице его, когда Долгих в один момент встретился с ним взглядом. Долгих полагал: если Горак виноват — отведет глаза. А тот не отвел. Наоборот, выпучил их, как бы дразня оперативника: «Испытываешь? Совесть хочешь во мне пробудить? Дудки! Молод еще!»
И тогда Долгих не выдержал и прямо спросил: