Владимир Сохатый – Поиск сентиментальных тонов (страница 1)
Владимир Сохатый
Поиск сентиментальных тонов
К учителю.
Мои писания никакое не творчество, а чистой воды графоманство. Жизненные неудачи оставляют тяжесть поражения. Тогда я сажусь – пишу страниц десять, и успокаиваюсь, выливая гнусь из души моей на листы бумаги. Идут дела мои хорошо – я забываю про тетрадки и самопишущую ручку. Случается мне найти свои записки и перечитать – краснею от смущения за неловко исписанные страницы. Всё плохо: фраза суконная, повторы какие-то идиотские, мысль убога, да это и не мысль, собственно, а скорее жалоба на ущербное моё существование.
Почерк мой – курица наскребла лапой. Прочесть невозможно. Иной раз весь абзац не разберёшь, да ещё начиркано, слова стрелками с полей вставлены в тест – кошмар, одним словом. Приходило мне в голову, и не однократно, почистить хотя бы несколько страничек, довести их до читабельной формы, не для кого-нибудь, а так, для самого себя. Будет что почитать с приятностью на старости лет. Но ведь это труд, учитель, неимоверный труд, а мне надо душонку свою излить гнусную. С листами этими я зализываю раны свои. Коли таковых нет, то просто сижу, отдыхаю, лениво катаю шарик с пастой по бумаге, получая удовольствие от регистрации каких-нибудь малозначимых событий.
Не мне Вам объяснять, что между графоманом и человеком пишущим, а тем более живущим с пера, за счёт публикаций своих, огромная разница: одному важен конечный результат, а другому только сам процесс.
От своего бумагомарания, я получаю и другую пользу, возможно значительно превосходящую первую: не умея создавать свои тексты, я учусь, благодаря получаемому опыту, вдумчиво читать и лучше понимать чужие. Не могу сказать о себе, подобно Вам, что я великий читатель, к сожалению, и в этом я достиг не многого, но я прогрессирую: моё чтение становится разнообразнее и глубже. В последнее время, оно обретает некоторую системность и направленность. Это меня радует.
Как и все дилетанты, я придаю большое значение форме, и надеюсь без особого вреда, для её содержания.
Наслаждение, получаемое от книги, это не только радость, полученная от приобретённого знания. Прочувствованное чтение сродни истинному художеству. Как приятны уже сами подготовительные действия! Необходимо точно рассчитать время и оборудовать место. В этом общение с книгой напоминает общение с женщиной. Не станете же вы переламывать приятную даму в несоответствующей её прелести обстановке. Нужен, если не изысканно оборудованный альков, то хотя бы, романтический сеновал; и чтобы свиристели птицы, отвлекая внимание от колющей зад соломы.
Глубокое вольтеровское кресло или убранная мягкими подушками кровать, тёплый плед, укрывающий ноги, мягкий халат или пуловер шетланской шерсти, согревающий грудь, располагают для совершения воображаемого путешествия как по толще времени, так и по громадности пространства. Уют обстановки скрадывает остроту любой проблемы. Движение, совершаемое для постижения истины, делается точнее, оно становится взвешеннее и приятнее.
Дневное чтение разительно отличается от вечернего. Днём лучше идут тяжёлые философские, требующие сосредоточения, писания. Вечер требует чего-то лёгкого, изящного. Удел глубокой ночи – махровая таинственность, мистика. Я, практически, не могу читать ранним утром: грядущий день беспокоит меня возможным разнообразием своего развития – мысли о нём вплетаются в ткань читаемого текста.
Какое-то время я с особенным наслаждением предавался чтению на дачной веранде. Цветущие яблони склоняли надо мной свои ветви. Поднималась молодая трава. Я не косил её, предпочитая первозданную дикость причёсанной ухоженности. Щебетали птички, веял лёгкий ветерок, и толстый рыжий кот поглядывал на меня из куста смороды. Но что-то, несмотря на прекрасный чай, заваренный на родниковой воде, создавало дискомфорт.
Созрели яблоки, и я понял, в чем дело. Я видел рост и увядание растений, но садовый заборчик ограничивал пространство. Меня грело камерное солнышко, такое же маленькое как мой участок. Цветочки, ягодки, кустики, деревца, всё это, было мелким, искусственно огороженным от остального пространства: пойманное, опломбированное и опечатанное время получал я в книжном переплёте. Такая обстановка подходила не для всякой книги.
На следующий год я выбрал место на берегу моря, и всё приобрело другое значение. Могучие валы равномерно накатывались и равномерно отступали от прибрежных скал. Небо, то серо грозовое, то ляпис лазурит, непрестанно переменялось. Успокаиваясь, море не фиксировалось, не становилось статичным как фотография. Сменяющие друг друга кинофильмы закатов – каждый новая серия, были прекрасным фоном для великих книг. В такие минуты душа приготовляется к восприятию вечности.
Ветер не всегда ласкает этот берег. По нескольку дней кряду он дует, качает ветки деревьев, растущих вдоль пляжа. Крутит из песка маленькие смерчи. Валы грохочут, разбиваясь о прибрежные камни. Хочется бежать, искать покоя.
За домом разбит газон, посажена жимолость и акации. Когда мне надоедают удары разбушевавшейся стихии, я устраиваюсь там, в мягком шезлонге и выбираю спокойное чтение.
Учитель, Ваши книги вызывают у меня возвышенное отношение. Обложки тех, что у меня есть, я обернул сначала чистой белой калькой и загнул её на краях – так нас заставляли в школе поступать с учебниками, чтобы их углы не трепались. У хорошего знакомого, шьющего куртки, я купил несколько дециметров кожи, нарезал их по линейке бритвой, и приспособил как обложки. Мои друзья, сочувствуя моему увлечению, познакомили меня с профессиональным переплётчиком. Я решился отдать ему ваши книги в работу. Получилось дороговато, но оно того стоило. Обложки будут выполнены из тончайшей лайки, каждая с определённым оттенком, от светло желтого, до коричневого, бардового, и до почти чёрного. На них будет теснение и рисунок.
Если бы меня спросили – каким я себе представляю рай? Я бы выделил ваше на меня влияние: райские кущи – это ряды книжных полок, разделённые таинственными закутками коридоров. Рай – это бесконечно большая библиотека. Я постарался бы занять место ближе к полкам, на которых размещены ваши книги. Мне бы вполне достало небольшой тусклой лампы и возможности никуда не спешить; читать, сколько вздумается и что захочется, произвольно выбирая нужные книги с полок. Я не боюсь заблудиться в бесконечном лабиринте переходов, и не смущаюсь устрашающим количеством книг на высоких стеллажах, до верхних полок которых трудно добраться по нетвёрдым лестницам.
Я блаженствую неторопливо, раздумчиво перемещаясь от одной страницы к другой, от одного текста к другому. Если бы иногда я мог общаться с такими же книгочеями, как и я и подходить к окну, за которым, я наблюдал бы мерно катящиеся к отлогому пляжу волны, и был бы уверен в непрестанном поступательном движении времени, моё счастье было бы полным.
Учитель, моё отношение к Вам, удивительно. На него не влияют многие тысячи километров, разделяющие нас: Буэнос-Айрес находится далеко от Санкт-Петербурга. Между нашими городами земной шар. Моему отношению к Вам не мешает разница языков: Вы пишите на языке, который я не понимаю. Мне вполне достаточно перевода, выполненного, возможно, не лучшим образом, но будящего во мне необычайное волнение. Этот слепок даёт мне возможность представить себе ваши произведения.
Я знаю всего несколько испанских слов: наваха, мелонга, тореадор, коррида, но мне их достаточно, чтобы представить чарующее звучание Вашего языка. Не знание которого, не мешает мне Вас понимать. Это является иллюстрацией нашего грядущего единства – того, что человечество сливается в единое целое, способное исповедовать общие идеалы.
Ничто для меня и разница во времени, проведшая, между нами, неодолимую черту. Я никогда не увижу, как вы поднимаетесь на кафедру, чтобы прочитать почтительно приготовившимся ученицам, прекрасную лекцию по литературе. Смерть не разделила нас и не уничтожила возможности понимания. Частичка постигнутой Вами истины досталась и мне, что для меня важно.
Время загадочная, и, если хотите, даже зловещая категория. Его скоротечность и необратимость приводят меня в отчаяние. С протяжённостью, в силу её постоянства, можно бороться. Обмануть время не удалось никому. Двигаемся мы быстро, или сидим в полном бездействии, предаваясь истоме и неге, время неукротимо продолжает свою опустошительную работу.
В вечности скрыта дурная повторяемость и указана опасность растяжения монотонной реальности на долгие тысячелетия. Нельзя не согласиться с этим. Но неплохо бы сделать и следующий шаг: овладеть этой растянутой повторяемостью. Это такой же этап, как прочие. Я не попадаю в когорту вечно живущих, и принимаю свой удел смиренно, и радуюсь за тех, кто обретёт вечность, радуюсь за них искренно, без тени зависти и горечи, и сожалею только о том, что перед ними явятся связанные с этим проблемы.
Желания подпольно просочиться в вечность, у меня нет. Конечность своего существования я принимаю как должное.
Учитель, когда листы с моими записями сложились в увесистую тетрадь, я подметил в них определённую тенденцию: они не похожи внешне, но содержат похожий подход к различным явлениям, некий общий метод и я опасаюсь, что неточности его определения в дальнейшем вызовут непонимание. Добавлю всего несколько слов.