Владимир Соболь – Время героев (страница 55)

— Что он делает? — спросил ошеломлённый Новицкий.

Шавкат опомнился и, не желая, чтобы женщина чересчур много говорила в его присутствии, объяснил русскому, что человек этот — их сосед, не дворянин, но крестьянин, знаменит тем, что искусно ползает по самым отвесным кручам. И сейчас он поднимается вверх, цепляясь за скалу специальным орудием — кызыловой палкой, на которую насажена специально изогнутая двузубая вилка. Зубья он, действительно, всаживает в трещины, подтягивается и вставляет для опоры заточенный кызыловый колышек из числа тех, что носит на поясе. Так он может подниматься и подниматься, пока хватит запаса. Спускается точно так же, что, впрочем, гораздо опаснее.

Новицкий следил за ловким и смелым обитателем скал и почувствовал, что у него кружится голова от сознания высоты, хотя он и остаётся стоять на полке.

— Зачем же он туда ползёт? — спросил он, повернувшись к Шавкату. — Ищет птичьи гнёзда или, может быть, травы?

Парень смутился, и вместо него пришлось отвечать Зейнаб:

— У него там поле.

— Что?! — Новицкий решил, что ослышался. — Поле?! Там, в этих кручах?!

Девушка, явно довольная его изумлением, подтвердила, что в самом деле там, ещё пятью саженями выше, есть скальный выступ, на который сосед натаскал постепенно землю и устроил небольшой огород. Может посадить там пшеницу, совсем немного, может — фасоль. Раз в два дня поднимается он наверх, чтобы обработать поле, не дать сорнякам заглушить бедный посев. Осенью он соберёт урожай, в заплечном мешке спустит вниз, и на этих припасах его семья может протянуть хотя бы два лишних месяца.

— Я так не смог бы, — признался Новицкий, с ужасом представляя себя прилепившимся к шершавой скале над пропастью в несколько сотен футов.

— Что ему делать, русский? У нас в горах земли очень немного. Вот люди и пытаются использовать всё, что только возможно, — пояснила Зейнаб.

— А я и не стал бы! — крикнул Шавкат. — Что же это за жизнь — ползать вверх — вниз и даже не суметь наполнить свой дом. Нет, мужчина должен брать своё силой. И где ступил его конь, то и будет его по праву!

— Добыча набега станет добычей набега, — проронила Зейнаб негромко, но твёрдо.

— Ерунда. Женские враки.

— Так говорят старики.

— А! — отмахнулся Шавкат. — Одни старики говорят так, другие говорят по-другому. Нет, мой путь с теми, кто засевает свинцом и жнёт шашкой. А что ты думаешь, русский?

Сергей молчал. Он смотрел на парня и девушку, стоявших перед ним, ждавших его ответа, и думал. Думал, что неудобно ему, мужчине, принимать сторону женщины, но, как бы ни понимал он сердцем Шавката, разум его направлялся в сторону горькой мудрости. «Добыча набега станет добычей набега» — опыт лет, веков, тысячелетий отлился в этой чеканной фразе. Но какую же цену, подумал он, какую страшную цену должно заплатить каждое поколение, чтобы принять эту истину? И появится ли когда-нибудь новая смена, что сумеет перенять болезненный опыт старших без того, чтобы не прибавить к нему ещё и свои ошибки? Впрочем, заключил он печально, так и не раскрыв рта, разница воззрений кроется в обстоятельствах быта. Как может он, человек равнины, понять того, кто от рождения приучился дышать чистым, хотя и разреженным воздухом...

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

I

Абдул-бек рассчитывал подъехать к аулу засветло. Он отправился в путь один, оставив Дауда распоряжаться, отдавая приказания, как будто бы они исходили из уст самого бека. Дауд просил его взять с собой одного-двух нукеров, но Абдул отказался. Он любил ездить в горах один, любил знобящее ощущение полной свободы и независимости, когда при малейшем шорохе даже волосы на шее топорщились, словно бы шерсть на загривке у волка. Это были его горы, он знал их с рождения, выучил каждую тропку, помнил хитрую повадку каждой реки и даже не мог представить себе, что его подстережёт здесь опасность, ускользнувшая от его собственной зоркости, чуткости, ловкости, силы и хитрости.

Рослый мерин, белый «шалох»[77], ровно ступал по каменистой тропе. Всадник не горячил лошадь, не настёгивал плёткой, не понукал коленями, предоставив ей самой выбирать скорость движения, что карабкаясь вверх по склону, что спускаясь к долине. Они были вместе уже несколько лет, с того самого дня, когда бек привёз в Кабарду пять грузинских пленников — двух нетронутых девушек и трёх мальчиков, ещё чуть круглившихся младенческим подкожным жирком. Князь Шалохов сказал, что ценит такого гостя, рад, что у него в доме остановился белад, известный всему Кавказу, и хочет выказать свою дружбу столь же ценным подарком: пусть высокочтимый бек выедет в поле и сам выберет в табуне коня, что достоин носить такого могучего всадника. На что Абдул-бек и рассчитывал изначально. Табунщики князя помогли беку отбить намеченную им лошадь, но заарканил он её сам. Сам взнуздал, и сам же вскочил на спину зверя, в первый раз принявшего на себя человека. После двух часов неистовой борьбы, прыжков, криков, ударов Абдул соскользнул на траву, сам же проверил копыта, убедился, что, как и положено знаменитой породе, они совершенно цельны, без разреза, обтёр коня и шагом повёл его к дому. С того дня они с Белым более не расставались.

Сегодня он собирался обсудить с Джабраилом два неотложных дела. Прежде всего нужно было договориться о совместном походе за Сунжу. До сих пор Джабраил отказывался от больших предприятий, считая, что малыми силами удобнее проскользнуть мимо русских постов. Пробраться, налететь, вырезать, захватить и уйти незамеченными с добычей. Абдул-бек знал, что его кунак опытен и умён. Он признавал его правоту и не настаивал, когда они говорили об обычных набегах, когда затевался обычный поход за рабами и драгоценностями. Но смеющийся ференг, которому бек показывал горы последние десять дней, говорил, что им, живущим в этих местах, надо объединить свои силы, иначе русские поднимутся и задавят всех их поодиночке.

— Пусть поднимаются, — ответил на это бек, а спутник ференга, кабардинец, родственник князя, бывшего хозяина Белого, передавал его слова в точности. — Они давят, как разъярённый медведь, но мы умеем справляться и с этим зверем. Да что там медведь — лев Ирана, грозный и непобедимый Надир-шах[78] пытался покорить наши горы. Но мы щёлкнули зубами и порвали косматого зверя в клочья.

— Стая волков справится и с медведем, — согласился с ним Кемпбелл. — Но для такой битвы нужна огромная стая. И ещё — она должна уметь приступить к противнику.

Абдул-бек уже знал, что Джабраил не послушал его и повёл своих людей сам. Он был недоволен поступком приятеля, считая, что не следовало дразнить и тревожить русских. Но в аулах после зимы не хватало зерна, и воинам Джабраила следовало думать, как кормить свои семьи. Да и выпущенную на ветер пулю уже не загонишь обратно в ствол — надо забыть о прошлом и решать, как поступать дальше.

Второе дело касалось русского, которого Джабраил с осени держал на цепи и всё надеялся получить за него большой выкуп. Абдул-бек решил, что сам предложит за пленника сходную сумму и решит его судьбу, как ему будет угодно.

Занятый своими мыслями, он, тем не менее, слышал и примечал всё, что делалось и рядом, и в отдалении. Змея узкой зелёной струйкой быстро переползла тропу, словно перелилась, и исчезла в камнях. Конь фыркнул, и бек ласково похлопал его по шее. Над чёрной скалой, что поднималась справа, с той стороны каньона, плавали в дрожащем от жары воздухе четыре чёрточки; спустя какое-то время к ним присоединилась и пятая. Белад чуть раздвинул узкие губы в улыбке: он знал, что там, на вершине издавна гнездились орлы, и был доволен тем, что птицы ещё живут и властвуют над своими угодьями.

Он спустился по безлесному склону, и тропа запетляла уже между кустами. Впереди он видел опушку и облизнулся, представив прохладу, что ожидала его под деревьями.

Белый всхрапнул, но Абдул-бек и сам услышал, как переступают чужие лошади, и различил над кустами две папахи. Тропа была узка, два всадника не могли бы разъехаться, кто-то должен посторониться. По закону, по обычаям уступать должен тот, кто ниже стоит по рождению, кто слабее, кто спускается сверху.

Абдул-бек не двигал руками или лодыжками, положившись во всём на коня. Но Белый и так привык, что ему все и всегда дают свободное место. Он не убыстрил шага, но и не стал замедлять.

Ехавший навстречу первым, молодой ещё парень лет двадцати с лишним уставился на одинокого путника и прикрикнул сердито:

— Ты что — посторониться не можешь! Мы поднимаемся вверх и нас двое!

— Нас тоже, — с учтивым, холодным спокойствием ответил бек, небрежным жестом указав на приклад винтовки, торчащий из чехла над левым плечом.

Белый продолжал ровно идти вперёд, и лошадь под парнем отшатнулась в кустарник. Второй встречный, мужчина лет на пятнадцать старше, ровесник бека, отъехал в сторону сам.

Абдул-бек ухмыльнулся, двинулся дальше, но через несколько минут услышал сзади приближающийся топот копыт. Он повернул Белого, загородил тропу и вынул винтовку. Догонявший его всадник остановился, впрочем, за поворотом.

— Не стреляй, Абдул-бек! — крикнул он, оставаясь ещё невидимым. — Я хочу только поговорить.

— Подъезжай, — просто ответил бек. — Но держи руки пустыми и так, чтобы я их мог видеть.