Владимир Соболь – Время героев (страница 50)
— Ты говоришь, что не можешь сменить религию. Но религия только закон и слова. Бог один для всех людей. Все пророки были посланы Богом, все они служили только ему. Сначала пришёл Муса[63] и принёс закон гордым евреям. Потом появился Иса[64] и сообщил новые правила. Но они оказались слишком суровы для слабых людей. И тогда Бог, которого мы называем Аллах, наказал Магомету смягчить слишком большую суровость Исы. Но при этом определил, что, кто не будет следовать последнему божественному учению, осуждён будет гореть в геенне огненной во веки веков. Неужели такой умный человек, как ты, не хочет воспользоваться удобным моментом, чтобы спасти свою душу?..
Новицкий был польщён комплиментом, но разговоры о перемене веры не мог принимать совершенно серьёзно. Измена христианству казалась ему равной измене воинской присяге, если ещё не более мерзким поступком. Не желая, впрочем, объясняться чересчур долго, Сергей решил отшутиться. Он сказал с усмешкой, что одними словами в этом деле не обойдёшься, что, насколько ему известно, от него потребуют разрешить над собой некоторую операцию. А её взрослому человеку вынести достаточно сложно. Когда Зейнаб поняла смысл его ломаной, запинающейся речи, лицо её вспыхнуло, она вскочила, едва не попав ножкой в золу, повернулась и выскочила из дома.
Шавкат, молчавший во время беседы, посмотрел на Новицкого с осуждением и помотал головой. Тот и сам уже не понимал, как мог решиться отпустить такую шутку совершенно в духе гвардейских казарм и офицерских собраний. Щёки у него самого запылали, едва ли не засветились. Он пробормотал себе в бороду: «Ну не дурак же ты, Сергей Александрович!» — полез на постель и застыл, отвернувшись к стене, натянул одеяло на голову...
II
Зейнаб не приходила несколько дней, и всё это время Новицкий провалялся на топчане, то вглядываясь в чёрные перекрестия стропил, то, устроившись на боку, отколупывал тонкие щепочки от деревянной обшивки стены. И вдруг его посетил неожиданный гость.
Ближе к вечеру, солнце уже ушло от порога дома, в дверь заглянул Зелимхан. Шавкат сидел в углу, так, чтобы хорошо видеть пленника, и строгал палочку — одно из любимых занятий мужчин в ауле: подобранный невесть где кусок дерева уходил постепенно весь в стружку. После чего Шавкат находил новый обрезок и принимался скоблить и его. «Занятие, — думал Новицкий, — бессмысленное, как и сама жизнь. Сначала даётся нам твёрдый отрезок времени бытия, но мы лениво снимаем с него годы стружка за стружкой, пока в руках наших не остаётся одна пустота...»
Увидев старшего, Шавкат вскочил на ноги и вышел за ним во двор. Сергей напрягся, готовясь с достоинством принять любую перемену в существовании: от освобождения до спуска в зловонную яму. Он вслушивался в голоса, сжимая кулаки так, что длинные ногти впивались в ладони. Скоро новая тень легла на порог, и в помещение вошёл незнакомец.
Он был высок, выше, пожалуй, Новицкого, худощав, двигался порывисто, выглядел человеком крепким, устремлённым к своей, ему одному видимой цели. На нём было обычное платье горцев, не богатое, не чистое, но и не слишком засаленное. Зайдя в помещение, он шумно втянул воздух и заметно передёрнул плечами. Следом вбежал Шавкат, поставил низенький табурет, после чего, поклонившись, исчез. Незнакомец опустился на сиденье и заговорил. По первым же звукам голоса Новицкий вспомнил его.
— Bonsoir, monsieur![65]
Новицкий сел и откашлялся, прежде чем ответить на приветствие гостя. Это был тот самый европеец, которого он встретил в кунацкой разбойничьего аула.
— Меня зовут Ричард Кемпбелл. Как я понимаю, вы по-английски не говорите. Следовательно, воспользуемся чужим, но одинаково знакомым нам языком.
— Я читаю английские книги, — признался зачем-то Новицкий, — но говорить мне здесь не с кем.
— Здесь, — Кемпбелл оглядел помещение, в котором содержали Сергея, — говорить не с кем ни на каком цивилизованном языке. Тем не менее у вас есть определённое преимущество: я знаю только несколько русских слов и, даже вооружившись словарём, вряд ли разберу простейший газетный текст.
— Кто вы? — спросил Сергей, тщетно пытаясь сообразить, с какого небесного тела свалился в Кавказские горы этот британец.
— Имя — Ричард, фамилия — Кемпбелл. Занятие — литератор. Корреспондент газеты «Morning chronicle»[66]
Новицкий ответил, стараясь попасть в тон, взятый пришельцем:
— Сергей. Новицкий. Корреспондент. Газета «Санкт-Петербургские ведомости».
Сказал и усмехнулся, вспомнив, что на самом деле посылал в столичное издание два письма. Одно, с описанием ермоловского похода в Акушу, напечатали, правда, без подписи. Другое — с некоторыми соображениями о возможном усилении русского присутствия на Кавказе, до сих пор лежало в редакции.
— О! Коллега! — завопил радостно Кемпбелл и приподнялся, чтобы дотянуться до Сергея, обменяться рукопожатием. Ладонь у него была сухая и твёрдая. Новицкий решил, что эти руки привычны и к инструментам иного рода, чем очищенное перо.
— Так что же делает англичанин на окраине Российской империи? — осведомился Новицкий.
Он развернулся на топчане лицом к гостю и привалился к стене. С утра чувствовал себя ещё более нездоровым и слабым, а потому искал дополнительную опору.
— Прежде всего, я — шотландец, — как бы между прочим заметил Кемпбелл. — Но работаю для лондонской прессы. Мои читатели хотят знать, что происходит в самых отдалённых уголках нашей планеты. Да мне, признаюсь, это и самому любопытно.
— Вы приехали из Санкт-Петербурга? — спросил Сергей, впрочем, уже заранее зная ответ.
Кемпбелл хмыкнул:
— Ну что вы, мистер Новицкий. Если бы я поехал обычным, официальным путём, я бы до сих пор сидел в петербургских приёмных. Нет, признаюсь вам, я пробрался сюда из Турции. Стамбул — Синоп — Трабзон и — на север, через самое море. Честно говоря, не самые лучшие часы моей жизни. Шторм, ночная высадка, бешеная скачка к предгорьям — и вот я уже более года брожу от одного селения до другого.
— То есть вы здесь как лицо совершенно случайное. Более того — нарушившее законы Российской империи.
— Помилуйте, коллега! — захохотал Кемпбелл. — Вы же не собираетесь схватить меня и выдать вашим властям.
— Конечно же нет,
Кемпбелл сделался очень серьёзен.
— Поверьте, Серж... Разрешите уж называть вас по имени. А меня друзья зовут Дик... Поверьте, мне крайне неприятно видеть европейца, собрата, коллегу, в таком положении. Если я могу быть чем-нибудь вам полезен, с удовольствием окажу такую услугу.
— Вряд ли вы сможете предпринять нечто существенное, — Новицкий старался, чтобы голос его звучал беззаботно. — Выкрасть меня не сумеете? Выкупить? Тогда я стану вашим рабом, а зачем же мне менять виды неволи?
— Кто говорит здесь о рабстве? Никогда англичанин не будет рабом и не захочет обратить в рабство другого. Но вы правы — выкупить вас я не смогу. Подобные суммы не входят в смету моих расходов.
— А вы не предполагаете, Ричард, что сами можете оказаться в плену? Или же вас застрелит какой-нибудь русский солдат? Стоит ли подобный риск нескольких строчек на полосе?
— Издержки профессии, Серж, — отозвался Кемпбелл с той же беззаботной весёлостью. — Новости не прилетают сами на стол. Мы собираем их, клюём по крошкам, словно куры на птичьем дворе. Каждая работа имеет свои издержки. А наша с вами, коллега, несёт
Сергей усмехнулся. Он, собственно, и не сомневался в действительном роде занятий Кемпбелла, но ему было приятно, что британец решил открыться[67].
— Что же интересует читателей британской газеты в дальнем и диком уголке нашего мира?
— Они вас боятся, — немедленно ответил шотландец и поправился тут же: — Мы вас боимся.
Его мальчишеская улыбка, казалось, не могла вовсе исчезнуть с его худого, загорелого, подвижного лица. Сергей почувствовал, что перед ним человек сильный, отважный до отчаянности, человек, который может подняться на любую вершину, спуститься в любую пропасть и потому, что этого требует служба, и потому, что к этому призывает его душа. Ему вдруг сделалось стыдно за своё тесное, тёмное, пропахшее потом и экскрементами жилище, за себя самого, грязного, всклокоченного, закутанного в засаленные лохмотья, прикованного за шею, точно собака, к стене гадкой тюрьмы небольшого селения, затерянного в Кавказских горах. «Интересно, — подумал он, — на каком судне этот Кемпбелл пересекал Чёрное море? Чего он страшился больше — волн, морской болезни, предательства провожатых или же русской пули, что может вдруг вылететь из темноты?..» Но по своему опыту Сергей знал, что самый главный страх в предприятиях подобного рода — препятствия силы неодолимой, те, из-за которых человеку приходится поворачивать вспять. Такие опасения были ему хорошо известны, и говорить о них вслух он посчитал излишним.
— Неужели лев может кого-нибудь опасаться?
— О! — воскликнул Кемпбелл. — Вы попали в самую точку, Серж! Лев — силён, яростен, гневен, но и ему приходится уступать дорогу зверю более сильному. Слону или буйволу.
— Слоны не водятся на Кавказе, — заметил Новицкий.
— Зато буйволов — сколько угодно. Нет, конечно, Россия — не родина для слонов. Может быть, гуляли здесь особи, поросшие длинной шерстью, но это случалось тысячи и тысячи лет назад. Я имею в виду совершенно другого зверя — медведя.