Владимир Соболь – Время героев (страница 44)

Он запнулся, вспомнив, что самого Мехти-кули-хана более нет в Карабахе. Но тут же прогнал опасную мысль прочь огромным глотком вина.

— Но ты говорил, что у твоего дяди Джимшида есть и другие родственники.

— Вздор, — отмахнулся Валериан. — Две бедных семьи, почти крестьяне. Я выделю им земли, столько же, столько и сейчас есть у каждой. Этого будет достаточно, чтобы жить много лучше, чем они могли даже вообразить. А первый человек в роде Шахназаровых сегодня — генерал-майор князь Мадатов.

Он усмехнулся, вспомнил юношескую мечту: проехать по Шуше, опоясанным офицерским шарфом. Видел бы сейчас его дядя Джимшид и товарищ его по посольству мелик Фридон Бегларян, а также почтенный петербургский купец Минас Лазарев. Но все трое умерли и только из облаков наблюдают сейчас за мужчиной, в которого преобразился знакомый им юноша. Тот мальчик, которого они направили на угаданную дорогу. Не загородили путь, а постарались сделать настолько широким, насколько было в их силах.

Софья наблюдала за мужем, старательно пряча улыбку. Она знала неуёмное, почти детское честолюбие Валериана и остерегалась слов, жестов, что могли как-нибудь его уколоть.

— Может быть, нам стоит вернуться в имение? — высказала она наконец тайное своё желание.

— Тебе скучно в Тифлисе? — удивился Валериан.

— Женщины здесь чересчур пресны, мужчины — несносны. А книги я могу читать и за стенами замка.

Она умолчала о том, что в Чинахчи ей не придётся заботиться о хозяйстве. Неразговорчивый Петрос держал в своём кулаке всю прислугу — от часового на башне до женщины, ходившей за курами.

— Тебе не нравился дом в Шуше. Я купил этот.

— В Шуше было много скучнее, — согласилась Мадатова. — Я не хочу туда возвращаться. Но теперь, когда Чинахчи безусловно же наше... то есть твоё...

— Чинахчи — наше, — мигом отозвался Валериан, заметив, как замялась жена. — Но в замке очень опасно.

— Опасно?

Софья Александровна выпрямилась и внимательно посмотрела на мужа. Теперь она видела, что князь расстроен.

— Опасно? Когда ты истребил все банды, промышлявшие в Карабахе?

— Бандитов нет, — согласился Валериан. — Ни в Карабахе, ни в Шекинской провинции, ни в Ширванской. Остались ночные грабители, которых вывести так же трудно, как крыс в амбаре с зерном. Но есть угроза много серьёзнее — персы.

— Об этом и говорили у Алексея Петровича?

— Командующий посылает меня к Худоперинскому мосту. Единственной переправе через Аракс. С левого берега — Россия. На правом берегу — Персия. Там будет Аббас-мирза.

— Я слышала не раз это имя, но так и не знаю, кто он.

— Второй сын, любимый сын шаха. Фетх-Али назначил его наследником в обход старшего, Мегмета-Али. Алексей Петрович, напротив, старался поддерживать истинного наследника. Тот был, кажется, расположен к России, да и лучше, когда соседи ссорятся между собой. Но теперь Мегмет-Али умер, а Аббас пытается грозить нам из Тебриза. Я должен встретиться с ним, говорить сладкие речи, смирить его пыл, повернуть разум и сердце.

— Чего же он хочет?

— Грузию.

— Тифлис далеко от Тебриза.

— Нет, Софья, гораздо ближе, чем тебе кажется. Ага-Мухаммед прошёл эти вёрсты, едва задержавшись в Шуше. Аббас-Мирза тот же каджар[60] и мечтает о славе предка. Одну войну он уже проиграл и заключил очень тяжёлый мир. Им пришлось отдать России все ханства, Дагестан, Грузию, Мингрелию, Абхазию, Гурию. Но клятва, данная неверным, дешевле клочка бумаги, на которой она написана.

Он умолк, выпил ещё вина и рассеянно начал крошить печенье.

— Что же ты можешь, что же ты хочешь сделать?

Валериан вскочил и прошёл вдоль стола.

— Я покажу ему, что Россия по-прежнему подписывает договора штыками и присыпает их порохом. Я соберу всю милицию в трёх провинциях, я возьму сорок второй егерский, что стоит в Карабахе, и ещё два-три полка казаков. Две роты конной артиллерии, несколько десятков ракет Конгрива. Я устрою такой фейерверк, который выжжет у Аббаса всякую охоту к войне. Нарочные уже посланы, а я выеду послезавтра. Ты останешься здесь.

Софья поняла, что её пребывание в тифлисском доме тоже часть диспозиции генерала Мадатова, и не возражала. Но оставалось ещё одно дело, один вопрос, который она едва решилась задать.

— Ну, а... Новицкий?.. Ты спрашивал Рыхлевского? Вельяминова? Алексея Петровича?

Валериан замер и, наклонившись, упёрся кулаками в столешницу.

— Они были все трое. И я спросил всех троих сразу. И мне ответили, что ни канцелярия генерал-губернатора, ни штаб Кавказского корпуса не имеют возможности выкупить надворного советника Новицкого. Во-первых — совершенно несоразмерная сумма, которую запрашивают похитители. Во-вторых — означенный господин Новицкий отправился в путешествие не по казённой, а по своей собственной надобности и был предупреждён о возможных последствиях.

Теперь уже вскочила княгиня.

— То есть как это — по собственной надобности? — крикнула она неестественно высоким, срывающимся на верхах голосом. — Он же для вас... для нас... для армии... Он же...

Она покачнулась, но Мадатов успел обежать стол, подхватил её и, обняв, усадил на подушки дивана.

— Успокойся, Софья, прошу тебя — успокойся, — бормотал он, ловко, умело поглаживая ей лоб, виски, затылок и плечи. — Вина глоток... Не хочешь? Тогда воды. Эй, кто там!

В дверную щель просунулась голова всё того же лакея и, получив простейший приказ, исчезла. Через несколько секунд в кабинет один за другим влетели Василий и Патимат. Первый нёс стакан холодной воды, вторая держала коробочку с нюхательными солями. Валериан выхватил стакан и кивком головы отправил обоих за дверь.

— Выпей, прошу тебя... Успокойся... Пойми, дорогая моя, дела, которыми занимается сейчас Новицкий, они в самом деле наши дела. Дела государства. Но дела рода такого, что ни Тифлис, ни Петербург своего участия в них признавать не могут и не желают. Пройдёт всё удачно, может быть, втайне похвалят. Оступится где-то, провалится, как в ледник, — от него отвернутся.

— Но это — нечестно! — прошелестела Софья Александровна, изумлённо глядя на мужа округлившимся глазами.

Валериан вздохнул.

— Таковы правила, Софья. Мне они, впрочем, самому толком не слишком известны. Но ведь Новицкий их принял, а следовательно, понимал, на что он идёт. Так же, как и любой солдат, отправляясь в сражение, знает, что его могут ранить, искалечить или убить.

Софья наклонилась и поставила стакан на пол. Ей казалось, что она уже вполне овладела собой.

— Но когда вы уходите на войну, то идёте, скачете вместе. Вас много, и каждый надеется, что его защитят товарищи. А Новицкий там, в горах, совершенно один.

Мадатов нахмурился. Ему показалось, что Софья невнятно, вскользь, но укоряет его самого.

— Да, он один. И это необходимая часть его дела. Да, мы идём на битву колонной, шеренгами, скачем рядами, но поверь, против пули, кинжала, шашки или штыка каждый всё равно оказывается один на один. Скажу тебе честно — я сам бы хотел помочь Новицкому, но не могу. Я даже не знаю, где его прячут. А если бы и узнал, то что же бы сделал? Послать роту на выручку? Её вырежут, едва только зайдёт под деревья. Отправить батальон, полк? Даже если они пробьются, пленного задолго до их прихода утащат в другое место, если только просто не прирежут на месте. Но я уверен, что он выкарабкается и сам. Пойми, Новицкий с виду только тонкий и слабый. Он как иной куст — нажми на него, он наклонится. Но не сломается, а выпрямится в ту же секунду, как только его отпустят. Подождём. Получим сведения точные и тогда уже будем думать. А вдруг он высвободится и сам...

II

Последнюю ночь Новицкий провёл между корней огромной чинары. Дерево стояло на склоне, взбежав наверх, отделившись от прочих, и напружинилось, цепляясь за скользкий, тонкий слой почвы мощными отростками, узловатыми, как руки атлета.

Сергей нарвал травы, натаскал охапки палой листвы, оставшейся с осени, но не сгнившей под снегом, свалил, сгрёб в кучу, залез в середину и забылся поверхностным, чутким сном, к которому привык за последние несколько суток. То он проваливался в чёрный туман и падал, падал вдоль грозных, оледеневших скал, напрасно протягивая руки в поисках опоры, зацепки, спасенья; летел вниз, где, неясное сперва, разгоралось ему навстречу зарево таинственного огня, бросало высоко над собой смрад горелого мяса. То вдруг сбрасывал дремоту и, не открывая глаз, вслушивался в окружавшие его звуки, надеясь выделить в свисте ветра, скрипе стволов деревьев, хохоте чакалок, криках пернатых хищников ещё и шаги крадущегося к нему человека. Не обнаружив ничего подозрительного, запахивал плотнее старый оборвавшийся бешмет, уравнивал дыхание, стараясь успокоить озноб, что подымался от самых ступней, и — ещё на полчаса исчезал в том же тумане, летел навстречу пламени, зажжённому неизвестно кем, непонятно с какой же целью.

По его расчётам он был в бегах уже пятеро суток. Сто двадцать часов назад, такой же холодной, пасмурной ночью, когда ещё и дождь налетал временами, словно его подгоняли шквальные порывы ветра, Новицкий ушёл из селения, где его держали с осени. Вобрался на двор, аккуратно открыв дверь, чтобы она не скрипнула в деревянных петлях, медленно перебрался через дувал, не решившись открывать ворота, мягко спрыгнул на размякшую землю и, согнувшись, побежал по улочке вниз, прочь из аула, к лесу. Холодные, тяжёлые капли колотили его по спине, в руках он сжимал остатки перепиленной цепи и тряпочку, куда завернул остатки еды, что удалось ему спрятать: несколько лепёшек хинкала[61], горсть кукурузной каши да два чурека, что принесла ему в подарок Зейнаб.