Владимир Соболь – Время героев (страница 10)
Вороной не спеша, аккуратно пробуя почву, одну за другой переставил ноги с моста на берег, и тут, почувствовав себя в безопасности, прыгнул прочь от обрыва. Валериан дал шенкеля, потянул повод, конь сделал резкий вольт[20] и заржал. В ответ ему сотни глоток грянули согласным хором «Ура!». Дон Хуан тоже самозабвенно кричал вместе со всеми, влюблёнными глазами пожирая статную фигуру генерала. Только тут Валериан позволил себе расслабиться, чуть нагнулся и опёрся на луку локтем, другой рукой охлопывая шею конька.
Первым вспомнил о своих обязанностях Коцебу:
— Егеря! На ту сторону быстро! Развернуть охранение...
— Первый взвод! — подхватил полковник Ромашин. — Побежали, родные!.. Второй взвод следом!..
После того как командир отряда проехал мост верхом, пехотинцам жаться было бы совсем стыдно. Цепочкой, один за другим, егеря пробежали по стволам и так же, «верёвкой» скрылись в кустарнике. За ними двинулся второй взвод, взяв правее, саженей на двадцать, так, чтобы проверить и перекрыть ущелье по всей его ширине. Следом двинулся офицеры сводного эскадрона. Якубович хотел так же, как и Мадатов, послать коня на мост, оставаясь в седле, но генерал приказал спешиться так повелительно, что драгун и не подумал ослушаться. Ван-Гален этому приказу втайне обрадовался. Лошадь под ним была не своя и чересчур своевольная; иногда чересчур бойко скакала по осыпи и скользила, а то терялась в простой ситуации, и приходилось посылать её силой. Испанец взял её двумя руками за повод и осторожно, развернувшись вполоборота, пошёл медленно по свежему настилу, который они успели набросать частью до появления генерала, частью после того, как Мадатов форсировал мост. Лошадь всхрапывала, косила огромным лиловым глазом, но всё-таки шла. Когда дон Хуан вывел животное на твёрдую землю, он украдкой, так, чтобы не видели другие офицеры, перекрестился.
Весь отряд перебирался через расщелину более двух часов. Начальник штаба оставался на другом берегу до последнего солдата, сидел верхом и громогласно распоряжался. Валериан, так же не оставляя седла, следил, как двигаются его люди, изредка в полный голос подбадривая солдат и кидая распоряжения офицерам.
Обошлось без потерь. Несколько раз особенно неуклюжие или неудачливые рядовые проваливались сквозь ветки настила, но товарищи выдёргивали их, ухватив за локти и плечи. Тяжелей всего пришлось артиллерийской прислуге. Лошадей выпрягли и провели поодиночке, передки тоже перевезли не особенно напрягаясь, но сами орудия пришлось снимать со станков и тащить волоком по каткам, подготовленным наспех из сваленных тут же стволов. Пушкари и отряжённые в помощь им мушкетёры обвязали стволы верёвками, растянули концы и осторожно перетягивали чугунные чудища через скрипящий и стонущий от непомерной нагрузки мост.
Пока собирали орудия, ставили стволы на лафеты, подгоняли зарядные ящики, подводили к дышлу упиравшихся лошадей, Якубович, изнывавший давно от безделья, вынул кинжал и принялся счищать кору с огромного бука, вымахнувшего к небу на опушке прогалины.
— Господа! — крикнул он, — Оставим свои имена потомству в память и в поучение. Когда-то ещё кто-нибудь придёт в это ущелье по нашим следам. Пусть читает и удивляется тому, что проходили здесь русские и раньше.
Офицеры с охотой доставали ножи, вставленные по горскому обычаю в ножны кинжалов, и, вытянувшись цепочкой, по очереди вырезали инициалы, с трудом продвигая лезвие в необычайно твёрдой древесине чинары. Ван-Гален подумал, что сама природа не хочет признавать своё поражение. Он спрятал нож и подошёл к генералу. После общего напряжения сил ему казалось вполне доступным делом заговорить с командиром отряда первым.
Ваше превосходительство! Господин генерал-майор! Как вы посоветуете назвать этот мост?
Валериан оглядел испанца, уже не столь щеголеватого, утомлённого, испачкавшего мундир клейким древесным соком и кусочками мелкой щепы, и усмехнулся. Он подумал, что Новицкий, кажется, был прав, и он приобрёл храброго, расторопного офицера.
— Чёртов! — сказал он громко, чтобы его услышали все стоящие рядом, и тут же повторил по-французски: — Чёртов! Не думаю, что нам стоит подыскивать для него другое название.
Дон Хуан поблагодарил, откозырял и отодвинулся в сторону.
— Чёртов? — обратился он к Якубовичу. — Немногие бесы решатся пробежать через это сооружение.
Штабс-капитан только махнул рукой.
— У нас, у русских, все мосты
Ван-Гален подумал, что отсюда, из Кавказских ущелий, в самом деле, даже ему уже трудно отличить Альпы от Пиренеев, и согласно покивал головой...
I
Дон Хуан сел и, ещё не проснувшись полностью, не разлепив веки, на ощупь нашарил рукоять пистолета. За полотняной стенкой палатки стучали сотни подков, перекликались люди на гортанном клекочущем языке.
Якубович в одном исподнем, но уже с кинжалом в руке чуть приоткрыл полог и выглянул.
— Это не Сурхай! — крикнул он через плечо. — Кюринцы подходят. Аслан-хан привёл свою конницу.
Из узких улочек Кубы несколькими колоннами вытекали нарядные воины Кюринского ханства и быстро становились на площади, оставленной посреди лагеря.
Когда Ван-Гален, застёгивая на ходу воротник мундира, подбежал к плацу, с другой стороны к нему уже подъезжал князь Мадатов с начальником штаба и полудесятком конвойных. Генерал легко спрыгнул с коня и быстрой, летящей походкой пошёл навстречу тучному высокому человеку в щегольской, золотыми нитями вышитой черкеске. Поверх неё он носил, как с удивлением отметил испанец, полковничий эполет.
— Сам Аслан-хан, — прокомментировал свистящим шёпотом Якубович. — Немного людей у разбойника, но рубаки отменные.
Ван-Гален рассматривал с любопытством роскошные одежды кюринцев, инкрустированные приклады ружей, что торчали из меховых чехлов, подвешенных за спину, сверкающие рукояти кинжалов, шашек и пистолетов. Свирепые усатые лица едва виднелись из-под папах, надвинутых на глаза. Высокие тонконогие кони нервно вскидывали головы, звенели уздечками, обвисавшими под тяжестью пришитых к коже монет, золотых, серебряных, медных. Жаркое июньское солнце освещало сверху плотный пятишереножный строй; быстрые прямые лучи дробились на гранях драгоценных камней.
— Жаль, что я не художник, — проронил дон Хуан. — Мог бы получиться роскошный сюжет для одного из залов Эль-Прадо[21]. Но что они будут делать, когда надо показать холодное лезвие, а не горячие головы?
Якубович пожал плечами:
— Как всякая нерегулярная конница — отважны, жестоки, но совершенно не держат строя. Славно рубятся, когда противник уступает числом, но вряд ли выстоят более двух-трёх залпов. Даже не картечных, а просто ружейных.
— Да-да, — подхватил Ван-Гален. — Мне приходилось воевать с берберами в Африке. Отчаянно храбры и безнадёжно нестойки. Что делать, капитан, дисциплина — сугубо европейское изобретение... Вы заметили знакомого, друг мой?
Якубович поднял руку в приветственном жесте, и тут же из передней шеренги выехал статный всадник на караковом жеребце. Он был ещё совсем молод, лет, наверное, двадцати пяти, если не меньше, но держался с холодной уверенностью зрелого человека. Одет был, хотя небрежно и грязновато, но с особенной роскошью. Даже деревянные ножны шашки обтягивал чехол из сафьяновой кожи.
Юноша подскакал к офицерам, лихо осадил коня в двух шагах, так что каменная крошка брызнула из-под копыт, и по восточному обычаю грациозно поклонился, прижимая руку к сердцу. Якубович повторил его жест, Ван-Гален откозырял.
— Рекомендую, майор, — обратился к нему драгун, обменявшись несколькими словами с кюринцем. — Гассан-ага, младший брат Аслан-хана. Храбр, но ужасно жесток.
— Вы сказали, что они все таковы.
— Этот — в двойном размере. Словно постоянно загибает угол, а то и два[22]. Я ходил несколько раз с ними. В любое дело он летит впереди остальных и едва оборачивается посмотреть — поспевают ли нукеры за ним.
Ван-Гален с невольной улыбкой оглядел Гассан-агу от шёлкового верха папахи до тонких чувяков, вставленных в стремена.
— Скажите ему: если он так же храбр, сколько красив, мы счастливы иметь такого союзника.
Гассан-ага выслушал Якубовича, откинул голову, выщелкнул несколько слов на всё том же клекочущем языке, тронул один из пистолетов, что были заткнуты за пояс, стягивающий в несколько оборотов черкеску. Поднял коня «свечой», заставил животное повернуться на задних ногах и, ещё более откинувшись в седле, вернулся к строю. Якубович смотрел ему вслед, неодобрительно покачивая головой. Дон Хуан тронул штабс-капитана за локоть:
— Что он сказал? Помните, мой друг, что я и по-русски понимаю одно слово из двадцати.
— Говорит, что если бы вдруг узнал, что есть в мире человек, храбрей, чем он сам, то немедленно покончил с собой, недостойным... Глупец! Впрочем, — заключил драгун философски, — женщины его любят, а пули, известное дело, — дуры...
Мадатов беседовал с Аслан-ханом. Он пригласил кюринского властителя в свою палатку, где денщик Василий уже поставил на стол блюдо с пловом, вазу с фруктами, кувшины с напитками, охлаждёнными льдом, и две чаши. Хан уселся на сложенные горкой подушки, ещё более выпрямил спину, подбоченился левой рукой, а толстыми пальцами правой скатал в комок горсть жёлтого риса и переправил в рот.