Владимир Соболь – Кавказская слава (страница 65)
Счастливый отец рассмеялся:
— Твой язык, мой друг, острей твоей шашки! Хорошо бы тебя не услышал кадий. Да, три дочери выросли в моем доме. Но теперь в нем будет кричать и мальчик. Окажи мне честь, Абдул-бек, посети мой дом в эту счастливую ночь.
— Не заявились бы в эту ночь к нам и незваные гости.
— Гони черные мысли, Абдул-бек, гони их подальше! — крикнул сверху Ильяс. — Русские дрожат в своих шалашах из легкого полотна и думают только о том, как убраться подальше от наших кинжалов. Или ты не слышал, что говорили седобородые. Ярмул-паша принял их кланяясь, усадил за свой стол и вылизывал языком так усердно, что сам забывал класть мясо себе в пиалу.
— Что же он не остался в Дженгутае? Почему не повернул в Парас-аул?
— Как остановить катящийся с горы камень? Пусть он сам доберется до ровного места и растеряет желание двигаться. Они взяли разбег от моря, они дошли до высоких гор и теперь готовы покатиться обратно.
Абдул-бек взял ружье с колен и поднялся:
— Я пойду с тобой, Шагабутдин. Мы будем праздновать рождение твоего сына. Но своих людей я оставлю здесь. Тагир!.. Смотри и слушай! Может быть, мы успеем вернуться, — добавил он, понизив голос так, чтобы разобрали только они вдвоем…
В кунацкой горела печка, женщины подождали, пока мужчины сядут, проверили, перед каждым ли гостем поставлена миска, подложили еще кизяка и вышли. Главой застолья выбрали веселого и говорливого Ильяса. Он сложил лепешки стопкой, разорвал на четыре части и раздал каждому. Потом взял медную чашу с брагой:
— Я буду говорить первым. Как сосед Шагабутдина, как сын брата его отца, как человек, которому вы доверили вести вас по дороге веселья.
— Только не уводи нас чересчур далеко, чтобы мы успели вернуться назад к утру, — заметил Абдул-бек, сидевший слева от Шагабутдина.
— Тому, кто опасается заблудиться на ровной дороге пиршества, лучше забрасывать за спину кусочки хинкали. Но я буду говорить о нашем друге Шагабутдине. Мы вместе росли, вместе учились всему, что должен уметь мужчина, — скакать на коне, стрелять, держать кинжал, шашку, топор, холостить быков, стричь баранов, бороться, подниматься на отвесные скалы, обращаться к старшим и женщинам… Везде Шугабутдин был первым среди ровесников. И сколько раз он водил нас за перевалы в гости к шамхалу и богатым купцам Гянджи! Потому, думаю, Аллах так долго и не давал ему сына. Если бы мальчик хотя бы вполовину походил на отца, как могли бы уместиться в одной сакле два таких славных богатыря. Но сейчас, когда мы уже переходим за перевал нашей жизни, нам нужна опора в жизни, нам нужен продолжатель нашего рода. Пусть этот мальчик будет силен и славен. Я не говорю, пусть будет богат. Когда у мужчины крепкие руки, зоркие глаза и храброе сердце, в его доме всегда будет достаток. Может быть, я и доживу до тех лет, когда уже сын Шагабутдина поведет джигитов аула в гости к жителям страны Цор[46]. Пусть будет!..
Они выпили и снова наполнили чаши, они снова поздравили Шагабутдина и опять разлили брагу по чарам. Они ели, они пили, они говорили, радуясь новому джигиту аула, обещая ему жизнь, если не долгую, то во всяком случае славную.
— Если бы он родился вместо моей старшей дочери, сейчас бы мы вместе стояли у завалов, ожидая прихода русских. А так он будет моложе моего внука.
— Не печалься, друг, — крикнул захмелевший Ильяс. — К чему торопить годы. Аллах знает, когда ожидать нам то или иное. А быстрые реки, Шагабутдин, никогда не достигнут моря.
— Но известно было еще старикам — не спеши говорить, спеши делать.
— Поспорили заяц и черепаха — кто быстрее добежит до холма. Заяц не торопился, зная, что в любой момент обгонит соперника. А черепаха не думала, просто ползла без отдыха. И она приползла к холму первой.
Ильяс поставил кувшин и взглянул через стол:
— Странные слова ты сказал, Абдул-бек. Их можно услышать и так и эдак. Их можно вывернуть наизнанку, как шубу зимой, и они все равно окажутся правдой.
— Разве истина греет человека подобно шубе? — усмехнулся Абдул-бек. — Я слышал, что она режет человека подобно острому лезвию.
— Если только его не выковал кубачинец[47]! — Шагабутдин увидел,
— Зачем нам эти потомки ференгов[48]. Пусть их шашкам радуются лентяи. Моя гурда[49] лежит в деревянных ножнах, но…
— Я уже слышал историю о двух отрубленных головах, — учтиво, но резко оборвал тамаду Абдул-бек.
— Две? Неужели там было лишь две? Мне помнится, что лезвие прошло через три шеи, а мне казалось, что оно свистело по воздуху.
— Я был там, — сказал Шагабутдин. — Я видел этот удар и помню, что на землю упало разом четыре головы.
— Да, четыре! — Глаза Ильяса оставили Абдул-бека и обратились словно бы внутрь. — Конечно, четыре! Четырех пленников мы не довели тогда в Эндери. Но я выиграл этот спор и не жалею об утраченном золоте. Не может человек удержать в одной руке два арбуза. Либо ты мужчина, либо купец.
Абдул-бек повернулся к Шагабутдину:
— Каждый думает о своем, говорят лакцы, но мельник лишь о воде.
— Он хорошо сражается, однако рассказывать любит не меньше. Но какая же вода подтачивает твою душу, мой друг?
Абдул-бек помолчал, не решаясь сразу высказать, что просилось на язык с того момента, когда он узнал о рождении сына Шагабутдина.
— Не дожидайся рассвета, увези семью из аула.
Шагабутдин придвинулся ближе и понизил голос почти до шепота:
— Ты думаешь, русские перейдут мост?
Хмельной Ильяс еще не потерял слух и подхватил последнее слово:
— Мост! Мост! Русские бросятся на мост, и он поведет их прямо в руки ангелов смерти! Азраил уже стоит там с кривым мечом! Да, Шагабутдин, увози семью из аула, потому что после завтрашней битвы неделю, месяц женщины не смогут набирать воду в реке. Манас станет красным от русской крови!
Шагабутдин подождал, когда он закончит, и, пока остальные гости кунацкой кричали, поднимая чаши с бузой и брагой, продолжал тревожно выспрашивать Абдул-бека:
— Нас здесь двадцать пять тысяч храбрых, испытанных воинов. На каждого русского приходится трое-четверо наших. Неужели они могут одолеть нас и подняться в аул?
— Вспомни дело у Талгинской горы. Тогда мы тоже были уверены, что русские умрут на завалах. Но они обошли нас.
Шагабутдин в сердцах стукнул кулаком по колену:
— Это мехтулинцы проспали русских. Гасан-хан и его нукеры напились и не слышали даже скрипа колес гяурских повозок. А потом… Да, потом мы ездили в гости к Ярмул-паше, и он усыпил нас сладкими разговорами, а его люди пришли и заняли перевалы.
— Мадатов привел свой отряд из Каракайтага и зашел в спину нашей страже у Волчьих ворот.
Шагабутдин с любопытством посмотрел на Абдул-бека:
— Мадатов? Я слышал уже это имя. Но ты произнес его будто выплюнул.
— Он разрушил мой дом. Теперь на нем долг крови. Я объявляю канлы этому человеку.
К несчастью, Ильясу снова удалось услышать их разговор.
— Канлы?! Наш храбрый Абдул-бек объявляет кровную месть Мадатову! Помнится, в детстве дед рассказывал мне историю, как маленькая, но гордая птичка объявила кровную месть орлу!
Абдул-бек скрипнул зубами, но сумел остаться на месте:
— Выпей еще браги, Ильяс. Выпей и отдохни до утра. Пусть тебе приснятся десятки, сотни отрубленных русских голов.
— Да! Конечно, я выпью за нового джигита в нашем ауле!
Ильяс потянулся к кувшину, а Шагабутдин снова наклонился к своему кунаку:
— Мы хорошо укрепили и берег, и склон горы, и дорогу к аулу. Эти ференги, что пришли с Султан-Ахмет-ханом, знают привычки русских. Мы закрыли входы на мост, мы укрепили берег, где они могли бы спуститься к воде.
— Я прошел налево, до самого конца наших окопов. Там не много людей, и они больше дремлют, чем пытаются услышать врага.
— Там берег высится над водой отвесным утесом. Разве у русских есть крылья, чтобы взлететь на его вершину?
— У них нет крыльев, — согласился Абдул-бек, — но у них есть штыки.
— Штыки?! Что такое штыки, Абдул-бек?
— Штыки?! — опять не вовремя встрепенулся Ильяс. — Это такие штуки, Шабагутдин, при одном виде которых кое у кого вырастают большие крылья.
Абдул-бек вскочил, выхватывая кинжал. То же самое сделал Ильяс. Но Шагабутдин успел стать между ними:
— Не в моем доме вы будете решать этот спор, — промолвил он твердо. — Я хочу, чтобы вы оба сели. И помирились немедленно.
Соперники опустились медленно на подушки, но каждый еще держал руку на рукояти.
— Перестаньте спорить, вы оба! — крикнул кто-то из другого конца кунацкой. — Потерпите до утра, и русские помирят вас, может быть, навсегда.
Ильяс еще надувал щеки и губы, как обиженный мальчик, но Абдул-бек отпустил оружие:
— Увози семью. Кто знает, чем закончится завтрашнее сражение. Спасешь мальчика, будет кому отомстить за тебя.
Шагабутдин кивнул:
— Пойду, посмотрю, как жена. Она уже не девочка, роды были тяжелые. Выдержит ли она дорогу холодной ночью? Отправлю ее, сына и дочерей. Пошлю с ними женщину, что помогала в хозяйстве.
— Попроси отца чтобы провел их в горы.