Владимир Соболь – Кавказская слава (страница 61)
Через три часа сражение завершилось. Первые ряды главных сил наших поднимались по склону, обходя пустые уже окопы и укрепления. Кабардинцы же, перестроившись походной колонной, взяв ружья на плечи, шли дальше, распевая под дудки, барабаны и заливистый свист батальонных весельчаков:
— Видите, господа, а вы все предлагали атаковать эти завалы в лоб. Сколько бы русской крови пролили! Несколько сотен солдат оставили бы на завалах. А теперь мы уже в Парас-ауле, дорога на Большой Дженгутай открыта и наши потери — двадцать пять человек!
В палатке Ермолова, как обычно, собрались к ужину офицеры штаба, командиры батальонов и батарей. Новицкий тоже сел в самом конце стола, зная, что придется отвечать на вопросы командующего.
— Швецов сбил Хасан-хана с дороги, прошерстил штыками весь гребень и вышел в тыл тем, кто отсиживался в завалах. Тут уже и Алексей Александрович не выдержал, повел батальоны снизу. Еще и туман помог, укрыл нас от глаз разбойников… Что твой горец? Расплатился ты с ним?
Новицкий поднялся:
— Получил известную сумму от начальника штаба, в чем и оставил расписку. Деньги переданы.
— А что же он сам сюда не пришел? Мы бы его поблагодарили.
— Не хочет, чтобы его узнали. Дойдет слух до хана, отрежут голову, дом сожгут, семью продадут в рабство.
— Вольному воля, — припечатал Ермолов. — Скажем, что это наши проводники вспомнили о дороге. А дом его так и так вряд ли целым останется. Скажи, Швецов, что у тебя за штабс-капитан в батальоне — носатый и громкий?
— Ваше превосходительство… — начал подниматься майор.
— Сиди, герой! Набегался уже поди за два дня. Какого же ругателя ты у себя держишь?
Швецов только развел руками:
— Штабс-капитан Гогниев, командир первой роты. Дважды уже был разжалован и выслужился опять. Не характер — командовал бы сейчас батальоном. Не мирной он человек, Алексей Петрович, спокойствия не переносит. Но в бою — лучшего офицера не надо. И этой ночью шел в авангарде и на гору, и потом по гребню.
— Прикажи вызвать его.
Пока ждали Гогниева, Ермолов говорил о предстоящих делах. Большой Дженгутай, столицу Мехтулинского ханства, он решил снести до самой земли, на которой она стояла. В наказание сегодняшним изменникам и в назидание будущим. Но Парас-аул, сказал он, надо бы оставить нетронутым. Сохранить в тылу селение, куда можно будет вернуться после похода и вознаградить этой землей тарковского шамхала, оставшегося верным России.
Открылся полог, и в палатку шагнул Гогниев. Лихой в бою, шумный у полкового костра, он и здесь не слишком робел, хотя оглядывал собравшихся настороженно. Остановился у дальнего конца стола, рядом с Новицким, скользнул по нему взглядом, не узнавая.
— Подойди! — крикнул ему Ермолов.
Пока штабс-капитан пробирался между спинами сидящих и полотняной стенкой, командующий поднялся ему навстречу:
— Слышал я… что ты первым на гору взошел, что ты первым по кострам их бежал. Спасибо за службу, штабс-капитан. Поздравляю тебя с крестом Святого Владимира. Но уж смотри, брат, как ты меня вчера костерил, так уж впредь не ругайся.
В неверном свете нескольких свечек Сергей не видел, изменился ли цвет лица награжденного офицера. Он только вытянулся, рявкнул громко и неразборчиво и повернулся кругом, чуть не смахнув полами черкески ближние к краю тарелки. Ермолов его не удерживал. Зато остальные смотрели на «дедушку» глазами едва ли не влюбленными.
— Здесь отдыхать не будем. Завтра же скорым маршем идем к Дженгутаю, вытесним обоих ханов в горы. А там уже станем, подождем и подумаем. Может быть, кто и захочет к нам в гости наведаться. Выслушаем, обсудим…
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Снег падал всю ночь. Когда наутро Сергей вышел из дома, провалился выше колена и засмеялся от удовольствия. Подумал, что был бы он в армейской обуви, набрал бы полные голенища и потом мучался до вечера с вымокшими носками, штанинами. Ноговицы[44] же, плотно облегавшие голень, хорошо защищали и штанины, и чувяки.
Набрал полную пригоршню пушистого, холодного вещества, слепил наскоро плотный комочек и швырнул в прут, вылезавший выше забора. Промазал, поморщился и нагнулся за новой порцией. Старуха, замотанная в черное по глаза, вышла из-за дома, удерживая обеими руками несколько кизячных лепешек. Что-то проговорила сурово и вошла в дверь.
— Что она сказала? — крикнул Новицкий Семену, показавшемуся в воротах.
— Говорит, что русские приносят им зиму.
— Права, права она. Только разве ж это плохо — зима?!
— Куды ж хорошего? — поднял плечи Атарщиков. — Им до весны надо будет держаться. И нам еще идти и идти. Ехал давеча к вам, так видел: орудия аж по хоботы завалило. Солдаты с утра дорогу к командующему чистят. А свернул в наш проулочек, так лошадям снегу по брюхо. И во дворе я час назад проходил, так опять все замело.
Сергей с натугой протоптал себе путь к воротам, где ждала его приведенная Семеном серая. Вечером они пристали к компании офицеров, занявших один из домов, и проспали до рассвета если не в тепле, то хотя бы в сухости. Хозяев оттеснили в нижний этаж, где стояла скотина, сами же полегли вповалку в двух жилых комнатах. Думали поначалу топить, но Атарщиков отсоветовал, сказав, что мороза вроде не ожидается, а ночевать в кизячном дыму непривычному человеку не стоит.
Сам же поднялся затемно и утопал по снежной целине посмотреть лошадей, которых оставил с вечера в табуне отрядных животных.
Только опустившись в седло, Новицкий достал сухарь, разломил надвое, протянул Семену, оставшуюся часть принялся сосать сам.
— Коням общую кормежку задали, — буркнул Атарщиков. — А нам нужно самим озаботиться. Мы же с тобой, Александрыч, ни у какой артели не числимся. Ни солдатской, ни офицерской. Думаю, баранчиком надо бы в каком-никаком доме разжиться.
— Что же, — оживился Сергей. — Дело хорошее. Поговори хотя бы с этими, где ночевали. Я деньги дам.
— Какие деньги? — удивился казак. — Бог с тобой, Александрович. Я так подойду, что никто не заметит.
— Зачем красть, когда купить можно?
— Зачем покупать, когда украсть легче, — в тон ответил Атарщиков. — Это же, Александрыч, не Россия — Кавказ. Здесь только принюхайся — самый воздух воровством пахнет. Ты думаешь — в этом ауле все бараны, все быки, все лошади от рождения выращены? А я тебе-скажу не глядя, что половину они угнали. У таких же, как они сами. Поехали, налетели — тысячи две, считай, с собой увели. Отогнали после в горы пастись, к ним также приехали удальцы. Из третьего даже аула. Забрали себе баранту.
— Такое не по закону.
— Зато по обычаю. Здесь прав тот, кто сильнее. Сумел взять и не попасться при этом, ты молодец, ты джигит. Пришел с монетками за бараном, значит, слабый. Можно не продавать, можно и все деньги забрать. Так что не думай, Александрыч, о похлебке я позабочусь. Нам сейчас бы человечка нашего встретить, а дальше уже дело мое…
В бывший дворец Гасан-хана, где разместился теперь Ермолов со своим штабом, Новицкий попал уже только под вечер. У ворот ему пришлось посторониться, пропустить цепочку верховых, выезжавших навстречу. Небольшие лошадки неспешно переступали ногами по утоптанному уже снегу. Всадники сидели прямо, одной рукой удерживая поводья, сжимая другой сложенную камчу. Несмотря на летящий с хребта колючий ветер, у всех башлыки заброшены были за спину, держась на одном шнурке. Мохнатые бурки сидели колоколом, защищая отчасти и круп коня. Каждый вез ружье в чехле, сшитом из козьей шкуры, вывернутой мехом наружу; один приклад торчал за левым плечом, так что выхватить оружие было делом секунды.
Все они давно жили на этом свете, повидали многое, плохого, наверно, больше. Никто не позволил себе повернуть хотя бы голову, только одни глаза бегали от одного уголка к другому, схватывая подробности русского лагеря. Третий от начала особенно запомнился Новицкому. Лет ему, наверно, было к семидесяти, серая папаха с белым выпуклым верхом сдвинута была на затылок, обнажая высокий лоб. От седых едва не сросшихся бровей падал вниз узкий прямой нос с круто вырезанными ноздрями. Седые усы, аккуратно обходя узкие губы, соединялись с седой же, коротко подстриженной бородой. Он весь переполнен был ненавистью и свирепой угрозой. Взгляд его из-под приспущенных век леденил сильнее буранного ветра. Одним коротким движением зрачков он вобрал Сергея всего вместе с лошадью, буркой, оценил, пережевал и выплюнул с отвращением.
Новицкий долго смотрел, как они двигаются след в след по улице, понемногу теряясь в сгущавшихся сумерках, потом опомнился и въехал во двор.
Дежурный адъютант вскочил, только заметив его появление, и без слов повел внутрь дома, в небольшую комнату с голыми стенами, едва затянутыми однотонной материей. Никаких диванов, только несколько подушек, разбросанных по деревянному полу, да узкий стол с короткими ножками.
Сергей не садился, ходил взад-вперед, разминая ягодицы и бедра, натруженные за день в седле. Через несколько минут в боковую дверь вошли генералы — Ермолов и Вельяминов.
— Что-то вы припоздали, — недовольно заметил начальник штаба.
Ермолов же безмолвно показал рукой на подушки. Все трое опустились почти одновременно.
— Пришлось отъехать довольно далеко от лагеря, — объяснил он свою задержку. — Наш человек побоялся подъезжать ближе, зная, что вы ждете приезда старейшин.