Владимир Соболь – Черный гусар (страница 52)

IV

На этот раз Новицкому ждать пришлось достаточно долго.

Они сидели втроём в уютной комнате Манук-бея, пили чай из плоских фарфоровых чашек и беседовали тихо, неторопливо. Булькала розовая вода в кальяне, стоявшем у ног хозяина, жужжали мухи по ту сторону полупрозрачной занавеси. Там, на улице, было душно и пыльно. Здесь — прохладно, уютно и пока очень спокойно.

— Боярин прав, что не хочет полностью довериться русским, — утверждал Манук-бей. — Вы уйдёте отсюда завтра, а он останется ждать очередного нашествия турок.

— Но вы, уважаемый Манук-бей, безоговорочно приняли одну из сторон, — заметил, наклонившись вперёд, Новицкий.

Мадатов бросил в его сторону короткий взгляд, но Сергей не понял — было ли то укором или предупреждением.

— Во-первых, я купец. То есть я — на стороне денег. А казна султана скоро совсем опустеет. Во-вторых, и прежде всего, я — армянин. И никогда об этом не забывал. И я знаю, что только Россия может спасти наш народ от двойной угрозы — турок и персов. Мой молодой друг, племянник мелика Шахназарова, тоже хорошо знает, на чьей стороне сила и правда.

Валериан кивнул. Тратить слова ему казалось напрасным. Говорили Сергей с Мирзояном, а он лишь слушал, запоминал.

— Вы уверены, что сила и правда на одной стороне? — осторожно спросил Новицкий.

Манук-бей рассмеялся:

— Вы — русские — умеете различать, на чьей стороне воюет победа, на чьей стороне находится истина. Я же занимаюсь коммерцией, мне приходится посещать чиновников, убеждать судей. И я знаю — прав тот, кто выиграл.

— Не совсем христианская точка зрения.

— Однако же именно христианнейший император — не тот, что сидит в Петербурге, а тот, который принял под свою руку Европу, — сказал, что Бог принимает сторону Больших Батальонов.

— Но православная церковь признала в Наполеоне антихриста.

— Она ещё успеет прозреть в нём мессию.

Новицкий откинулся на подушки. Разговаривать с Мирзояном было интересно, но крайне трудно. Его ум, его язык, отточенные в долгих беседах, легко находили слабое место в построениях собеседника.

— Теперь — о верности. Если люди не будут верить моему слову, я не смогу договориться ни об одном деле.

— Политика отличается от коммерции.

— Но не настолько же. Ваш император Пётр обещал принести мир в страны, что лежат южнее Кавказа.

— Он мог обещать лишь привести туда свою армию.

— Но не исполнил ни одного, ни другого.

Валериан кашлянул. Манук-бей повернулся в его сторону.

— Русская армия приходила в Гянджу уже на моей памяти.

— Император Пётр умер задолго до того, как ты начал ощущать этот мир, дорогой мой.

Настала очередь Сергея коситься на своего сослуживца. Мадатова любили в полку, или точнее, считали совершенно своим. Но сам он так и не сошёлся близко ни с одним офицером. Даже Новицкий сам мог считать себя только приятелем майора. А с Мирзояном Валериан держался будто бы с отцом или, во всяком случае, дядей.

— Император Пётр повёл свою армию от Астрахани вдоль Каспийского побережья. И десятки тысяч армян, грузин, жителей приморских ханств собрались у Гянджи с оружием, чтобы встретить русского императора. А он вдруг повернул вспять. И люди остались против армии турок.

— Европейские короли не хотели видеть Россию укрепившейся в Закавказье. Англия и Франция угрожали нашим границам на западе, и Петру пришлось забыть о востоке.

— И сейчас император Франции навис над вашими землями. Я уверен, что генерал Кутузов только и мечтает повернуть вас на север.

— Но с Англией мы сейчас на одной стороне.

— До тех пор, пока вы остаётесь на той стороне Дуная.

Новицкий поджал губы и мрачно кивнул. Он знал, что Манук-бей прав. Случись русской армии перевалить через Балканы, император Александр будет тревожить британцев больше Наполеона.

Мирзоян потянул в себя сладкий дым кальяна:

— Пока валахи и болгары не поймут, что русские здесь надолго, они всегда будут одним ухом слушать, как шаркают сапоги в Стамбуле. И не потому, что они хитрые или трусливые, а потому, что они только люди. Но я отвлекаю вас своими домыслами, уважаемый Сергей. А ведь вы, конечно, хотели бы долистать выбранную вами книгу.

Новицкий отставил кофейную чашку, поднялся и пошёл к двери...

— Мне всё трудней и трудней выбрать хотя бы полчаса свободных. — Князь Мурузи дышал прерывисто, будто он опрометью бежал по коридорам длинного дома. — Галиб-эфенди постоянно собирает нас, заставляет снова и снова перебирать аргументы, достойные переговоров с русскими.

Сергей наклонил и чуть повернул голову, показывая, что он весь превращается в слух.

— Порта не может уступить дунайские княжества, потому что такой мир будет стоить султану трона и жизни... Порта не боится возобновления военных действий, потому что армия русских в ближайшее время будет увлечена на север событиями в Центральной Европе... Во всяком случае, Порта способна противостоять диверсиям отдельных отрядов русских, вызвав дополнительные силы из Андрианополя... Порта может примириться с существованием на месте Молдавского княжества некоего буферного государства, не подвластного ни Турецкой империи, ни Российской... Турция может согласиться на выплату известной компенсации за то, что вопрос о Валахии вообще не будут обсуждать на переговорах... Но — Порта никогда не согласится с потерей своих причерноморских владений!.. При этом, — следующие слова первый драгоман, не повышая голоса, сумел выделить одной интонацией, — Порта не будет возражать, если вопрос о закавказских провинциях вынесут за рамки настоящих переговоров. Впрочем, пока это лишь моё личное убеждение. Я думаю, графу Кутузову стоит проверить его, и как можно быстрее...

Новицкий выдержал паузу:

— Я пришёл сюда с довольно тяжёлой ношей. А ухожу налегке. Это приятно мне, это будет ещё приятней для моей лошади. Но его превосходительство действительный статский советник, верно, будет удручён таким неравноценным обменом.

Мурузи покосился на него и прищурился:

— Вы быстро учитесь. Георгиадис нашёл подходящего человека. Но, — драгоман Блистательной Порты позволил себе не то что повысить голос, но несколько изменить интонацию, — он должен понять, что, соглашаясь на наши встречи, я рискую не одним своим положением при дворе!

Он перевернул пару листов книги, которую уже успел поставить на пульт:

— Вот, видите, какая замечательная миниатюра. Рисунок, краски, а какие детали! Кажется, что я слышу, как звенят цепи на руках преступников, представших перед султаном... Мне кажется, я всей кожей чувствую остроту лезвия орудий гигантского палача... Я, — он с силой втянул воздух ноздрями, — чувствую запах крови и кала...

Новицкий не проронил ни слова.

— Хорошо. Может быть, вы и правы... Я получил сообщение от брата. Панайот пишет, что Латур-Мобур, французский поверенный, вручил реис-эфенди перед самым его отъездом на переговоры секретную ноту. Император Наполеон сообщает султану Махмуду Второму, что, заключая мир с русскими в Тильзите, он... лицемерил. Да — лицемерие, это точное слово. Теперь же, весьма и весьма скоро, его величество падишах узнает точное отношение Франции к России. Чувства императора Наполеона к императору Александру. А потому Блистательной Порте не следует торопиться с заключением мирного договора, тем более на условиях, предлагаемых русскими. Также император французов утверждает, что для Австрии куда выгоднее воевать на стороне Наполеона, чем видеть Валахию и Молдавию в составе России... Торопитесь, господин Новицкий, у вас осталось немного времени. Я имею в виду — времени политического.

Сергей сделал было шаг к двери, но князь удержал его:

— За мной следят. Встречаться у Манук-бея будет крайне опасно. Впрочем, у нас с вами впереди останется лишь одно свидание. Если мои предположения окажутся верны, я надеюсь на резонную оценку приложенных усилий. По известному знаку, ожидаю вас в церкви Ставрополеос. Мундир русского гусара будет вполне уместен в греческой церкви...

V

Галиб-эфенди чувствовал себя превосходно. Он с видимым удовольствием ухватил большую гроздь сладкого чёрного винограда, короткими глотками выпил чашечку крепчайшего кофе и попросил приготовить ему ещё одну порцию восхитительного напитка.

Кутузову нравился опытный и искусный политик, замечательный дипломат, трудный противник. Соперник под стать другому лидеру Блистательной Порты — Решиду Ахмед-паше. Что же, решил он, много было чести одержать верх над одним, неменьшая будет — принудить к сдаче другого.

— Мой блистательный и благородный друг, — начал Кутузов условной формулой, в которой, впрочем, много было истинного и личного. — Я позволю себе нарушить ваш восхитительный кейф и обратиться к делам низким, но, увы, безотлагательным. Такова, я полагаю, воля наших властителей и Того, кто располагается выше обоих.

Галиб-эфенди отложил начатую кисть, ополоснул пальцы в стоявшей рядом фаянсовой чаше и сложил руки на животе. Он готов был внимать и ответствовать.

— Вчера... Только вчера я получил депешу из Петербурга и поспешил немедленно пригласить вас, чтобы ознакомить с её содержанием.

— Канцлер Румянцев выработал новые инструкции?

— Император Александр получил новые предложения из Парижа. Мой государь предписал мне немедленно ознакомить вас с нотой императора Наполеона.