Владимир Соболь – Черный гусар (страница 46)

Граф Ланжерон подъехал к хате, в которой уже больше двух месяцев жил командующий. Высокая крыша, крытая подгнившим уже от времени гонтом, спускалась шатром к земле, давая хорошее укрытие от палящего солнца. В тени, у самой стены дремало полтора десятка казаков, составив двухметровые пики шатром. Из двери вышел уланский штабс-ротмистр, придержал коня, пока генерал спускался на землю. Александр Фёдорович махнул рукой конвою — отдыхайте и ждите, быстро прошёл внутрь.

Небольшая комната забита была уже почти на распор. Но перед графом расступились, освобождая проход к столу, где, облокотившись на карту, сидел Кутузов.

— Как центральный редут, граф? Не готовят ли басурмане нам вылазку?

Ланжерон поморщился. Всего лишь два дня назад его полки готовы уже были войти в центральное укрепление турок. Уже гусары пошли во фланг, уже каре первой линии приблизились к валу почти вплотную... И тут Кутузов вдруг приказал отводить войска к своим позициям. Граф подчинился, но тут же ускакал прочь от командующего и сорвал гнев на первом же полковом командире, не спешившем исполнить распоряжение. Теперь ему показалось, что над ним ещё и подтрунивают.

— Пока ещё нет, но ещё через неделю, наверное, соберутся. Мы же показали им нашу слабость. Их сорок тысяч здесь против наших пятнадцати. Заманчивая возможность: одним ударом прорвать центр и — вперёд, к Бухаресту. Из города, я слышал, все, кто мог, уже убежали.

— Это хорошо... — улыбаясь, начал Кутузов.

Ланжерон поднял брови.

— Хорошо, что вы такого мнения, граф. Должно быть, и Ахмед-паша готовится к решительному демаршу.

— Это же азбука, Михаил Илларионович. Арифметика тактики и стратегии.

— Тактики — соглашусь. Но в стратегии есть метода и позначительней. Давайте-ка вспомним, господа. — Кутузов обвёл взглядом генералов, полковников, заполнивших его комнатёнку: спальню, служившую одновременно и кабинетом. — Пять лет армия наша стоит здесь, на Дунае. Молдавия и Валахия стали нашими в первый же год войны. В Булгарию мы наведываемся только в летние месяцы. Месяца нам не хватает, чтобы пройти за Балканские горы. Начинаются холода, и мы возвращаемся за Дунай. Что же сейчас? Даже если прогоним Ахмед-пашу на тот берег, он не отойдёт далеко. Будет ждать новой весны, новой кампании. Нельзя отпускать его армию.

— Но, оставшись здесь, визирь угрожает куда опасней.

— Да, нельзя его ни отпустить, ни оставить. Надобно — уничтожить. Но не прямой же атакой, граф. Мы все бывали на приступах, испытали мужество неприятеля в обороне. Надо ждать, господа! Ждать терпеливо, подыскивая, подгадывая нужный нам случай. До зимы осталось немного. Визирь тоже не останется в лагере. Ему две дороги — либо вперёд, либо назад... Терпение, терпение и ещё раз терпение. Господа, все свободны. Александр Фёдорович, а вы задержитесь.

В опустевшей комнате остались они вдвоём. Ланжерон, опустив глаза, постукивал пальцем по карте, по тому месту, где неровной кривой очерчен был лагерь великого визиря Ахмед-паши. Кутузов, прищурив глаз, оглядывал нетерпеливого и отважного генерала:

— Я приказал вернуться дивизии Маркова.

Ланжерон вскинул голову:

— Петербург разрешил?

— Я, как мы с вами обсуждали недавно, послал запрос военному министру. Но — пока письмо наше дойдёт, пока они там будут судить-рядить, пока примчится к нам фельдъегерь с ответом. Одновременно я послал и за Евгением Ивановичем. Сейчас, думаю, полки его уже на подходе. Разместите их у Слободзеи, как будто решились мы прикрывать дорогу на Бухарест.

— А на самом деле? — напряжённо спросил граф.

Кутузов долго не отвечал, надувал и распускал губы, потом, молча, провёл пальцем линию по бумаге и сразу изобразил, будто смахивает невидимые следы ладонью.

— Как?! — Лицо Ланжерона вдруг разгладилось и загорелось. — Так просто?.. И думаете, они нам позволят?

— А они и не узнают. До самого конца так и не узнают. Во всяком случае не должны...

V

Александрийцам приказали быть наготове ещё с вечера. В темноте им надлежало соединиться с дивизией Маркова и подчиняться распоряжениям генерала.

Ночной марш получился несложный. Оба батальона прошли тылами корпуса Ланжерона и поднялись вдоль берега вверх по реке. На месте гусары были сразу после полуночи. Оставалось лишь ждать.

О кострах, конечно, никто не помышлял, но и прочие огни были запрещены. Мундштук трубочки-носогрейки Ланской катал во рту, но зажечь так и не решился. После часа ожидания полковник приказал спешиться. Гусары сели на землю, держа повод в руках.

Через несколько часов стало ясно, что случилась привычная уже всем сшибка в расчётах и диспозициях. Кто-то приказал, а кто-то его недослушал. Одни появились вовремя, другие решили, что их и так подождут.

Когда рассвело окончательно, Ланской пыхнул дымом, поднялся в седло и поехал искать командира дивизии.

— Опять кто-то дурит, майор. Не знаешь, с кем больше лаяться — с неприятелем или с начальством...

Проб нервно переступал ногами, тыкался мордой в ментик. Валериан, не оборачиваясь, похлопал его по шее. Ему тоже надоело ждать неизвестно что, непонятно откуда. Хотя более всего его беспокоил второй его эскадрон, по счёту всего полка — пятый. Бывший командир, майор Березовский, остался под Рущуком. Попал под турецкую саблю уже в самом конце сражения, когда александрийцы вместе с белорусцами и казаками рубили убегающих конников Чапан-оглу.

Офицеров в полку давно был совершеннейший некомплект, и эскадрон доверили поручику Болотникову, служившему ещё с Березовским. Хотя Мадатову было бы куда как спокойнее, если бы на это место встал хотя бы Чернявский. Ланского, как понял Валериан, такая расстановка тоже вполне бы устроила, но ввести в такую должность недавнего вахмистра командир не решился.

Мадатов подумал, что свой четвёртый он вполне может оставить на Бутовича, на Фому, а самому придётся больше приглядывать за пятым. И Березовский был не слишком строг и распорядителен, а как поведёт себя Геннадий Болотников, и вовсе оставалось пока неизвестным...

— Наконь! Гусары! Живо!

Мадатов вздрогнул и увидел скачущего вдоль строя полковника. Он поднял своих людей и подъехал к Ланскому.

— Поплывём через реку. Пехота в лодочках, мы и казаки верхом. Но не все. Приовский, Анастасий Иванович, — твой батальон на месте. Задача — прикрыть переправу. Не ровён час — сипахи на нас наскачут. Останутся драгуны ещё и ольвиопольцы. А мы — на тот берег...

Переправа тянулась долго. Вместо паромов Маркову удалось достать только утлые лодки. Да и тех было немного. Пехоту перевозили в несколько приёмов. Мушкетёры, егеря, гренадеры набивались в них, как яблоки в плетённые из прутьев корзины. Кто сидел, кто стоял — только бы хватило места поставить обе ступни. Несколько лодок столкнулись, люди выпали за борт. Пара судёнышек перевернулась. Не умевшие плавать солдаты сразу ушли под воду.

Мадатов стал почти у самой воды, на правом фланге батальона Приовского. Дальний берег был еле виден, ему не хотелось напрягать глаза лишний раз, он вынул трубу, подаренную месяц назад Фомой. Чернявский взял её у турецкого офицера, которого срубил в той же памятной битве под Рущуком.

Казаки отправились вплавь, не дожидаясь пехоты, и уже их высокие шапки быстро двигались поверх зарослей камыша. Но наконец пристали и первые лодки, солдаты прыгали в воду, быстро выбирались на сушу и бежали вслед офицерам.

— Что, князь, как есть наши? Что командир? Где Ефимович? — Приовский тоже подъехал к воде, отпустил поводья, разрешая коню напиться.

Валериан не убирал трубу от глаза:

— Ещё плывут!.. Нет, вижу полковника! Уже выходит на берег. Рядом, кажется, Ефимович, ну, и все остальные. Сейчас уйдут в камыши и дальше налево, перевалят гряду...

Ланжерон стоял рядом с Кутузовым. Командующий развалился на складном стуле, расстегнул мундир, без стеснения вывалив на колени объёмный живот. Оба генерала держали подзорные трубы.

Но пока можно было видеть лишь один неприятельский лагерь. Большую часть войска визирь переправил на левый берег, но и на правом оставил достаточно сил, чтобы защитить укрепление. Впрочем, там, за рекой, турки чувствовали себя вполне в безопасности. Спокойно паслись верблюды и лошади, спокойно бродили от шатра к шатру разноцветные воины.

— Что же Марков? — процедил Ланжерон. — Если турки заметят его издали, всё дело пропало. Кто помешал ему в темноте...

— Прислушайтесь, граф, — прервал его Кутузов. — Мерещится мне, или в самом деле там ружейная перестрелка?..

Ланжерон повернулся и приставил ладонь горстью к уху. В самом деле, потянувший ветерок принёс с собой откуда-то из-за холмов отзвук татаханья...

— В самом деле, Михаил Илларионович, кажется, началось!

— Слава Богу! — Кутузов истово перекрестился. — Теперь что ж делать — только лишь ждать...

Ждать генералам осталось, в общем, не так уж долго. Сначала они наблюдали суетившихся турок. Они торопливо взнуздывали и седлали своих лошадей, прыгали в сёдла и нестройными отрядами мчались куда-то направо, откуда всё сильней и отчётливей доносились ружейные залпы.

Потом показались первые казачьи сотни. Обошли турок с фланга по их собственному же обычаю и кинулись в атаку, уставив длинные пики. Смельчаки, что попытались стать у них на дороге, были немедленно сметены. Повалились набок ближайшие шатры, взревели хором потревоженные верблюды. Из лагеря побежали. Сначала безоружные штатские, за ними и смутившаяся охрана. Казаки увлеклись грабежом и не успели перекрыть дорогу, ведущую к Рущуку. Иначе бы ни один человек не ушёл.