Владимир Соболь – Черный гусар (страница 26)
Откинулся полог, и в палатку шагнул Земцов. Валериан обрадовался подмоге, но понимал, что, решись Бутков в самом деле отправиться к генералам, они вдвоём трезвые его одного пьяного не удержат. Втроём, с Сергачёвым, они могли бы управиться, но унтер вряд ли осмелится урезонивать командира силой.
— A-а, майор! — Бутков раскинул длинные руки, словно хотел обрушить полотняные стены на головы всем собравшимся. — Что скажешь теперь, Земцов?! Чем похвастаешь?!
— Люди разошлись по палаткам. Каптенармусу приказано выдать водки двойную порцию. Раненые отправлены в госпиталь. Двое — кончились. Думаю — сердце не выдержало.
— А как у меня оно держит?! — вдруг зашептал Бутков. — Мне и то удивительно это! А?!
Земцов, не отвечая, прошёл к столу, поднял и поболтал в воздухе штоф. Сам налил в подставленную унтером третью чарку, выпил и выдохнул с силой.
— Один пьёшь, майор? С нами брезгуешь?! — Голос Буткова набирал прежнюю силу. — Ты с Мадатовым выпей! С ним можно! Он ещё чистый! А со мной — нет! Я же в своих приказал...
— Не трави душу, Иван, — грубо оборвал командира Земцов. — И свою, и нашу. Все мы там были. Все хороши. Все в ответе.
— Нет, Пётр Артемьевич! Ты мою вину к себе не примеривай. Кто командует батальоном? А?!
— Ты. Ты командуешь, подполковник Бутков.
— А значит, — подполковник помотал опущенной головой, — я прежде всех и ответствен. Я отдал приказ стрелять! Я и в штыковую повёл батальон!
— Ия приказывал, — Мадатов решил, что он тоже не должен отмалчиваться. — Два залпа от моей роты ушло.
Но Земцов покачал за спиной Буткова ладонью: мол, не надо, молчи, капитан, пускай его корчит, пусть вытошнит всё до донышка.
— А ты знаешь хоть, Мадатов, кто это был?! Фанагорийский полк! Любимый полк генералиссимуса! Суворовские богатыри! А мы их — пулями! Нет больше Фанагорийского гренадерского. Сергачёв, где ты?!
— Они во рву положили более половины, — заметил Земцов.
Бутков отбросил чарку и обернулся:
— Они? Нет, — это мы гренадеров наших повыбили!
— Больше половины их полегло под турецким огнём, — стоял на своём майор.
— Да. Половину полка турки повыбивали. А оставшихся — мы, егеря!.. Они-то думали, что спаслись, а тут навстречу седьмой егерский! Чтоб ему!.. Нам!.. Сергачёв! Что копаешься, унтер?!
Бутков схватил и осушил одну за другой все чарки, что Сергачёв приготовил для трёх офицеров, и вдруг ослабел как-то внезапно. Покачнулся, осел. Унтер подхватил его мигом под локоть и с помощью подскочивших Мадатова и Земцова провёл, протащил к постели. Подполковника уложили на бок, но он опрокинулся на спину, закрыл глаза и оскалился.
— Да, — протянул Земцов, — от больной совести только одно лекарство. Водка, водка и ещё раз водка. Пока не заснёшь.
— Но ведь надо же и проснуться, — усомнился в действенности лекарства Валериан.
— И снова — водка, водка, ещё раз водка... И так далее, сколько потребуется. Доколе не засохнет, не зарубцуется. — Он помолчал, оглядел спящего командира. — Здесь нам более делать нечего. Сергачёв за ним приглядит. Водки хватит, Евграф?
Унтер-офицер сделал обиженное лицо — что же я, ваше благородие, службы своей не знаю?
— Смотри только: если понадобится, мигом на бок переворачивай. А то ещё захлебнётся.
— Не извольте беспокоиться, не впервой.
— Ну, а мы с вами, штабс-капитан, прогуляемся, пожалуй, по лагерю. Не у одного подполковника сегодня совесть болит и душа пламенем пышет. Боюсь, нам с вами до утра на ногах оставаться. Пойдёмте, князь, понесём свою службу дальше...
Земцов вышел, Мадатов поспешил следом. Первый раз армейские сослуживцы именовали его по титулу. И кто же — сухой и жестковатый майор, что постоянно указывал командиру роты на непорядки в лагере, на сбои в строю, на... да мало ли упущений бросается в глаза опытному офицеру. До сих пор Валериану казалось, что Земцов его слегка недолюбливает, видит, может быть, в нём любимчика батальонного командира, бывшего гвардионца. Теперь Мадатов почувствовал, что его признали своим.
Он подумал, что, наверное, многое сделал правильно. И когда привёл дивизию к нужному пункту, и когда вывел роту из-под фланкирующего огня. Когда лез на вал и когда вёл егерские цепи в атаку. А что потом впереди оказались русские гренадеры, а не турецкие янычары, так это же дело случая. Сам он считал, что перед ним неприятель, а значит, случись там и неприятель, он действовал бы точно так же. Жаль фанагорийцев, очень жаль подполковника, но также жаль Афанасьева, капитана Семенова, поручика мушкетёрского, что доставил им генеральский приказ. Тех, по чьим телам он бегал у бастиона, егерей их батальона. И тех — вовсе неведомых, что заполнили крепостной ров почти доверху.
И хорошо ещё, что никому пока не приходится жалеть его — штабс-капитана, князя Валериана Мадатова!..
I
Река лениво плескалась в болотистых берегах. Утка всполошно крякала в камышах. Плеснула рыба. Полузатонувшее бревно плыло, покачиваясь, туда, на север к Дунаю. Солнце, поднимаясь, разгоняло туман, но вода всё равно казалась Мадатову чёрной и стылой.
— Трое охотников взялись разведать брод, — доложил Земцов. — Сейчас сушатся у костерка. Говорят, пройти можно, но — три-четыре места по грудь. Им по грудь, а кому-нибудь и с головой.
Бутков стоял, подбоченившись, разглядывал русло, берега — этот, тот. Ротные держались поодаль. С утра полковник бывал не в духе. Особенно если Сергачёв по какой-нибудь причине придерживал третью чарку.
За несчастное дело под Браиловым начальство расплатилось с выжившими наградами и производством. Бутков поднялся до полковника, Мадатов — до капитана. Валериану к тому же вручили ещё золотую шпагу, на лезвии выгравирована была надпись: «За храбрость». Указ императора Александра начинался такими же словами: «В воздаяние отличной храбрости...» Капитан отдал памятное оружие денщику Фёдору на сохранение, но вечерами иногда просил развернуть и принести. Вынимал из ножен клинок, рассматривал узоры на стали, вьющиеся буквы, думал, что эту вещь не стыдно будет показать дяде. С ней не стыдно будет пройтись по Аветараноцу и даже проехать в Шушу.
Хотя Арцах вспоминался редко. Валериан уже понемногу пропитывался главной душевной приправой солдатской профессии — равнодушием, привыкал жить днём сегодняшним, не загадывал дальше ближайшей схватки. Бог даст, так доберёмся до Рущука, но перед ним ещё будут две крепости: Силистрия, Туртукай. Пока же надо форсировать эту речку, и кто знает — не схватит ли судорога прямо на середине струи...
— Кавалерия появилась, — показал Овсянников, новый командир четвёртой роты, заменивший оставшегося в браиловском рву Семенова.
Неровным строем подходили казаки. Колыхались пики над головами, перекликались весело люди, ржали лошади, почуявшие воду. Полковник подскакал к Буткову, спросил, есть ли тут брод? Земцов пошёл показывать вешки, оставленные разведчиками.
Казаки, вытянувшись узкой колонной, сотня за сотней въезжали в воду, пробивались на дальний берег. Егеря следили внимательно — у всех животных спины остались сухими.
— Вот тебе и ответ, Земцов! Вот тебе и решение, майор! Прости — подполковник...
Бутков хлопнул Земцова по плечу и упругим шагом двинулся в поле. Из-за перелеска выезжали новые конные — на этот раз гусары.
— Александрийцы, — определил Земцов. За Браилов он тоже получил орден и повышение в чине, но так пока и остался заместителем батальонного командира. Хотя все в полку были уверены, что он уйдёт на первую же вакансию, а на его место станет, безусловно, Мадатов.
Гусары были одеты в чёрное — чёрные мундиры-доломаны, чёрные куртки-ментики, ловко наброшенные на плечи. На одно плечо — левое. Только чёрные штаны-чакчиры скрывались под серыми походными рейтузами. Эти шли ровно — колонной по шесть. Впереди полка, усиленно прямя спину, двигался командир. За ним знамёнщик и несколько офицеров.
— Здорово, Ланской! — гаркнул Бутков, спугнув пару ворон с ближайшей ветлы.
Командир александрийцев скомандовал остановку и повернул к егерям.
— Здравствуй, Бутков! — так же зычно ответил он, склоняясь с седла и протягивая руку. — Давненько мы не видались!
— Да уж с самого Петербурга.
— Лет семь-восемь прошло, наверно. Ты уже егерями командуешь?
— А ты всё так же гусаришь?
— Куда уж мне из седла выбираться. Так и помру верхом.
— Что о смерти говорить, давай лучше о деле.
— Слушаю тебя, полковник.
— Мои егеря брод здесь разведали. Надёжный. Казаки двенадцатого полка только что переправились. Дно не топкое, и вода седла не заливает.
— Но пехота ухнет с фуражками, — прервал его полковник Ланской, раскатисто и заразительно рассмеявшись.
— Точно, — Бутков не подавал вида, что задет словами давнего знакомого. — А посему прошу помощи. Пусть твои гусары моих егерей переправят. До полудня ещё далеко, а по холодку в мокром идти — ой плохо. Сам знаешь — лихорадка здесь бьёт лучше турка.
— Договорились. Гренадер бы не посадил, а с егерями управимся. Командиры батальонов...
Получив приказ, Мадатов повёл свою роту к переднему эскадрону александрийцев. Гусары, посмеиваясь, помогали пехотинцам взобраться на крупы коней...
— Не спеши, малый, не пыли, гнедого моего испугаешь. Давай-ка карабин подержу... Так вот, ногою в стремя и наконь! Да на сакву-то[17] не садись и чемодан мой побереги... Господи, и кто же вас выдумал, несуразных... Одно слово — пе-хо-та!..