Владимир Соболь – Черный гусар (страница 2)
Шахназаров остановился. Сдержал своего коня и Ростом. Он понимал, о чём говорит Торос Наджарян. Все они надеялись подняться по ущелью до узкой тропки, ещё круче забиравшей налево в горы. Такое крошечное русло проточил себе в скалах давно уже пересохший ручей, что по нему могла проехать только одна лошадь, и то всаднику лучше было бы закинуть одну ногу на луку. Никто не рискнёт преследовать их в этой теснине, но до неё ещё нужно успеть добраться.
— Мы задержим их, — сказал мелик. — Чуть дальше ущелье ещё сужается, и там мы сможем продержаться достаточно долго. Скачите вперёд, скатывайте камни, готовьте укрытия для стрелков.
Увидев, как уезжают дружинники, женщины завыли, но и Шахназаров закричал, крутя над головой саблю:
— Мы принимаем бой! Мужчины гавара Варанда встретят персов в этом ущелье! Кто может и умеет сражаться, останется вместе со мной. Остальные — бегите вверх. Бросайте вещи, они не нужны мёртвым!
Он посмотрел на Ростома. Тот понял, что хочет сказать ему дядя, и покачал головой. Джимшид улыбнулся и стиснул плечо юноши крепкой ладонью:
— Твой отец был бы доволен, увидев тебя сегодня...
Ростом стоял на колене за большим валуном, пристроив на камне длинный ствол своего ружья. Конница персов показалась из-за изгиба ущелья. Саддык-хан вёл своих людей шагом, уверенный, что добыча и так не выскользнет из-под копыт. Увидев камни, наваленные от склона до склона, он остановился и погнал часть своих людей на барьер, который, казалось, любая лошадь могла бы перепрыгнуть, не особенно затрудняясь. Устроить его повыше воинам Шахназарова не хватило ни материала, ни времени.
Ростом очень хотел бы выцелить самого хана, но тот остался сзади, а на защитников укрепления скакали плотными рядами несколько десятков наездников с обнажёнными саблями. Юноша выбрал одного, повыше других, плотно стиснувшего коленями своего рыжего жеребца; стрелка шлема доходила до пышных усов, кольчужная сетка прикрывала вьющиеся волосы. Ростом выцеливал наездника чуть выше седла, в самую середину туловища, как учил его дядя.
Сам Джимшид стал в центре обороны, ждал врага, так же скорчившись, как и его дружинники.
Сто метров осталось... восемьдесят... полсотни...
Высокий перс взвизгнул, и всадники пустили коней галопом.
— Давай! — крикнул Джимшид и выстрелил первым.
Ростом, не спеша, потянул спусковую скобу, ощутил мощный толчок в плечо и увидел, как перс откидывается назад, выпускает саблю, клонится в сторону, медленно сползая с седла. Он ещё переживал эту удачу, как громадная тень накрыла его, и он только успел вскинуть ружьё, отводя удар сабли.
Залпом люди Шахназарова смели с седел треть наступавших. Задние шеренги повернули обратно, но десятка полтора удальцов успели перемахнуть барьер. Их зарубили выскочившие конники Наджаряна, которым Шахназаров приказал притаиться выше стрелков.
— Я видел! — крикнул Джимшид племяннику. — Видел! Что, мальчик, — люди с оружием немного страшней, чем ласточки или архары? Заряжай быстрей, не теряй времени. Сейчас они поскачут к нам снова.
Ростом сел, прижимаясь к камню спиной, и быстро начал пропихивать шомполом в ствол заряд, потом пулю. Закончив, снова перевернулся, пристроился как и в первый раз, ожидая новой атаки. Он знал, по разговорам старших, что ему должно быть сейчас страшно до дрожи, но почему-то чувствовал одно любопытство. Увёл бы сейчас Саддык-хан всадников, он тут же побежал бы искать своего первого мёртвого.
Пыль оседала медленно, Ростом плохо видел, что происходит там, впереди, но надеялся, что дядя знает, что им делать и чего опасаться.
— Ай-ай! — прокричал сверху молодой дружинник, кого мелик послал вскарабкаться на скалу, чтобы следить за намерениями врага. — Они готовятся! Они снова строятся! Они едут, люди, цельтесь вернее!
Ростом поудобнее перехватил ложе, бросил взгляд вдоль ствола, а потом невольно посмотрел вверх, по склону, заросшему колючим и гибким кустарником, ещё выше, ещё и ещё, где над лесом он мог увидеть снеговую шапку горы Кире. Или только думал, что мог...
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
I
— Инчес узум анел, Ростом? Инчес дзернакел, ай тха?..[1] Чтоб тебя забрали горные духи!.. Чтобы они разбросали твои кости в белых горах!..
Тяжёлый кулак Джимшида врезался племяннику в рёбра, сминая лёгкое сукно чёрной чохи. Парень не шелохнулся. Вместе с гневом мелик[2] ощутил и гордость за славный род владетелей гавара [3] Варанды. Этого богатыря не сшибёт копытом и лучший жеребец Мамед-бека... Но порядок в семье должно соблюдать даже в чужой стране. Молодых нужно учить уважать старших.
— Кому ты вздумал подражать, мальчик? Быстро подними бурку! Слышишь?! Я тебя...
Он незаметно, не наклоняя голову, пнул ослушника в голень. Так же сильно он мог ударить и камень, лежащий в основании дома. С такой же силой, и почти с таким же успехом. Джимшид снова отвёл кулак, но стоящий рядом Фридон перехватил его руку:
— Успокойтесь вы оба. Смотрите — они уже двигаются сюда!..
Ровные шеренги тёмно-зелёных мундиров расчёркивали Дворцовую площадь, уходили к Адмиралтейству, таяли в морозном тумане. Там, вдали, изредка стучала дробь невидимых барабанов, взлетали отрывистые команды. Император принимал вахт-парад, развод караулов гвардии Санкт-Петербурга.
Павел Петрович спешился и быстро пошёл, почти побежал, чуть оскальзываясь на заметённой снегом брусчатке. Он сбросил шинель, даже не оборачиваясь, зная, что её подхватят десятки услужливых рук. Остался в одном мундире. Двадцатиградусный мороз щипал его узкие плечи, прямую, длинную спину, упрямо вздёрнутый нос. Император только отфыркивался.
Самодержец российский торопился. Он ещё не знал толком куда, но уже понимал, что опаздывает. Там, где его ещё не было, клубился сплошной беспорядок. Женщины привели дела государственные в расстройство. Три четверти века огромной державой управлял случай. Служить государству никто не хотел. Ни один чин, гражданский или военный, не знал и не ведал точно, за что ему должно быть в полном ответе. Где действовать самому, а где ждать приказа или — по крайней нужде — испрашивать. Все норовили успеть: спрятаться, проскочить, поднырнуть, схватить и снова убраться в укрытие. Гвардейские офицеры запрягали в кареты шестёрки цугом и прятали руки в муфты. Кто же как не государь должен подавать пример силы, воли и мужества!..
Гвардию он уже успел обуздать. Зелёные мундиры стояли навытяжку, равняясь в рядах на косу переднего. Волосы, заплетённые на проволоку, посыпанные пудрой и перевитые лентой, указывали направление строя и марша. Так было правильно и красиво... Недавно ему доложили, как бы невзначай, между прочим, что назначенные к разводу готовят причёску с вечера и после уже более полутора суток не спят. Во всяком случае, не ложатся, боясь испортить уставное строение головы. Павел Петрович топнул ногой и отвернулся. Солдат и должен быть терпелив. Так же, как храбр и вынослив...
Он подбежал к очередному солдату и стал перед ним лицом. Преображенец тянулся и таращил глаза.
— Ну! — рявкнул из-за плеча Аракчеев, штаб-офицер того же полка, где полковником числился император. — Службы не знаешь, ракалия! Сгною!..
Солдат службы ещё не знал, Павел Петрович понял это сразу. Он вырвал ружьё, проверил — хорошо ли примкнут штык, сделал «подвысь», приступил, притопнув, правой ножкой, открыл — закрыл полку и встряхнул, наконец, оружие кверху. Шомпол стукнул внутри ствола. Император ловко сделал «на караул» и принял к ноге.
— Понял? — грозно спросил он стоящего перед ним парня.
Преображенец ухватил отданное ружьё, но повторить показанный приём не додумался. Тянулся, сглатывал и бледнел. Государь сморщился и отвернулся. Как и прадед, он не любил трусливых и малодушных.
— Под арест! — бросил он и побежал дальше. За спиной слышался яростный рык Аракчеева...
На левом фланге развода, отодвинутые алебардой сержанта, нестройно толпились зеваки. Несколько франтов в наброшенных шубах, с цилиндрами, сдвинутыми на затылок, — должно быть, только возвращались домой с очередного бала; мастеровые, застрявшие по пути поглазеть, как марширует государево войско; высокий разносчик, водрузивший на голову деревянный поднос с горячими пирогами; бабы, замотавшие головы и груди шерстяными платками; две женщины известного, должно быть, общества... Надо бы им всем тоже устроить сообразное место, но это потом. Пока пусть понемногу приучаются к должному устроению жизни. Рыба тухнет, говорили ему ещё в младенчестве, с головы. Сам он пока не проверял, но поверил до времени. Так же с головы, решил, и следует исправлять оставленное маменькой государство, это несуразное чудище, распластавшееся по суше на восток от Европы, от Пруссии, от Берлина.
Хотел было уже повернуть назад, но глаз выхватил из толпы странную группу. Двое мужчин в толстых накидках, будто бы епанчах. А рядом юноша в незнакомом мундире. Верхнюю одежду сбросил к ногам, держится прямо, тянется изо всех сил, словно чувствует себя тоже в строю.
Император подбежал ближе:
— Кто и откуда?
Рядом возник, будто из снега выскочил, кругленький человечек. Заговорил быстро, ужимая слова, как и положено при отдаче рапорта.
— Мелики, князья армянские, Джимшид и Фридон прибыли с нижайшей просьбой вашему величеству выслушать их о делах, российской выгоде и славе касаемых...