Владимир Смирнов – Над океаном (страница 30)
Но она-то, она! Женщина с лучистыми и при такой-то жизни улыбчивыми глазами ждала еще больше, чем он! Пьянство мужа, липкие взгляды его собутыльников, оскорбительный кураж — эх, чего только не вытерпит женщина, которая любит своего ребенка и, как все любящие женщины, наивно верит, что может такой любовью спасти не только ребенка!
Но теперь... Все! Теперь важно лишь одно: она согласна. Она поверила ему. И он... Эх! Да он теперь такое может!
Но сколько у них было всего — разве один тот месяц? И как знать, может быть, они еще вернутся к нему, тому месяцу, вернутся уже втроем. Хотя — почему «может быть»? И зачем возвращаться? Все начинается!
Эти воспоминания жили в нем. Они помогали ему. Он читал их, как читают бесконечно свою книгу — с в о ю, — даже тогда, когда просто ждал. Вспомни сейчас. Дай себе эти пять минут — вспомни, как шипит колючей, душистой и ласковой газировкой зеленовато-голубая искристая морская волна...
Вспомни, как шипит колючей, душистой и ласковой газировкой зеленовато-голубая искристая морская волна, пляшет солнцем у ног, взбивается в сияющую радужными брызгами пену.
Толстый, потный, мохнатый фотограф, в завязанной на животе мокрой застиранной голубой рубашке и линялых шортах из обрезанных ножницами старых джинсов, кричит из-под чудовищного, десятиведерного сомбреро, стоя в воде по щиколотку:
— Та ближе ж, молодые люди, ближе, нехай! Барышня, боже ж мой, я все равно не поверю, шо вы его жена! Как — почему? Та хай меня ранят, но запихать вас в свой паспорт — все равно шо купить на «туче» ангела заместо той канарейки, шо приказала купить теща. Та ближе, я очень сильно прошу — ближе!
Саня смахивает со сморщенного от смеха Танькиного носа капельки воды и крепко, до хруста, прижимает ее к себе.
— От это оно! — кричит фотограф. — Сни-ма-аю... Все! Позовете на серебряную свадьбу — вже молчу за золотую...
Он, загребая ногами в воде, подходит к ним, на ходу продергивая пленку; он удивительно весело-деловит, этот горластый пляжный фотограф.
— Он там образцы моего творчества. — Он взмахивает в сторону хлипкого павильончика-будки, стены которого обильно увешаны фотографиями весьма миленьких девушек, преимущественно в купальниках; впрочем, на то и пляж. — А такую красу, как у вас, — это просто преступление не увековечить! Это ж обидно человечеству и великому искусству, которое я представляю!
Саня смотрит на Татьяну — она смеется. Саня кивает.
— Сей момент! — обрадованно ринулся к павильончику фотограф; он исчезает за фанерной дверью, и сквозь грохот чего-то покатившегося доносится его голос: — И не надо думать за деньги, шо эти бумажки! Искусство не терпит суетности и трезвого ума!..
...А в Таллине они, слушая рано утром сухой отрывистый шорох редкого снега за стеклами окна, смотрели, лежа в роскошной постели огромного гостиничного номера, как в серо-голубом небе проступает, возникает башня со Старым Тоомасом на шпиле, как медленно тускнеет желтоватый свет прожекторов, подсвечивавших ее всю ночь, и как сам Тоомас все резче и четче пропечатывается, будто проявляется, на низких, стремительных и редких облаках, сыплющих белый тонкий песок.
— Холодно ему, — прошептала Татьяна.
— Он привык, — тоже шепотом ответил Саня. — И потом, он железный. А я — нет. Танька, я не железный. Сколько...
— Тс-с-с... — Она положила ладонь ему на губы. — Не надо хоть сейчас.
— Танька, — он дернулся из-под тонкой ладони, — я жду слишком, слишком долго. Я пробовал все. Я так старался забыть тебя!.. Ничего не получается, я слишком люблю тебя. Ох, Танька, ох, Танечка...
— Молчи, дурачочек, — прошептала она. — Я женщина, и я все знаю. Иди ко мне, мужчина мой единственный...
...А в Киеве на бульваре Шевченко сияли изнутри налитые зелено-серебряным светом молодые тополя. Саня сидел в машине и слушал, как давний друг-приятель Петя быстро ему говорил:
— Старик, что я тебе скажу, ты слушай меня. Выше ее я человека не видел. Это — да. Но это такой высоты человек, что ты никогда не будешь с ней счастлив. Уровень, уровень, старик, клянусь женой и ребенком!
Саня потянулся и сказал:
— Пе-етя! Женой не клянись! Грех...
Они вдвоем ждали Татьяну возле нового корпуса института повышения квалификации....
— Сашка, мы с тобой школьные кореша. Когда я узнал, что она вышла замуж, пока ты был в училище, я сказал себе: «Петр! Все правильно. Могло быть только так, и потому учись: не женись на красотке».
— Она не красотка, она красавица.
— Ладно, красавица. Так вот, не на красавице женись, а женись на хозяйке. Я знаю ее мужа и...
— Во-во. А там какой уровень?
— Погоди. Я знаю его. Знаю, знаю, мир тесен до безобразия. Саня, она не бросит его.
— Все уровень? — Саня чиркнул спичкой, сломал ее, чиркнул второй — тоже сломал.
— На! — Петя протянул ему зажигалку. — А знаешь почему?
— Бро-осит! — уверенно-зло сказал Саня и щелкнул зажигалкой.
— Не! Никогда! Ни разу! Потому что она его презирает! А он, он просто слабая пьянь, он от водки уж и не мужик. Усек? Не вижу. Ни фига ты не понимаешь. Она жалеет его как раз потому, что он конченый, алкаш, она жалеет не тебя, а его — чего тебя жалеть, мужика? Ты ж сильный! Ну?
— А ребенок?
— Ну, старик, ты даешь! Тем более. Он же не твой. Та как раз потому, что тот, тезка твой, сбухался в хлам, в хламье, его мамаша — и та в ужасе, именно потому она от него не уйдет. Потому что он тоже любит ее, но ты справишься, а он — нет.
— Че-его? Тапочки так любят, а не женщину! — злобно швырнул сигарету в окно Саня, так и не прикурив.
— Ладно, пусть и так. Но она знает, что он живет, пока она с ним. Уйди она — он пропал. Ему гайка. И он это знает. Так и играют в одну игру. Ну, усек?
И в этот момент она вышла из дверей в группе женщин, и Саня медленно, заторможенно открыл дверцу и медленно встал рядом с машиной, а она, оживленно разговаривая и улыбаясь лучисто, шла уже в двух шагах, а Петя наклонился к рулю, и глаза его были полны тоски и знания, он любил старого друга Сашку и потому страдал сейчас; и в этот миг она увидела Саню рядом с собой, замерла, тихонько сказала, нет, пропела, и нет же — тихонько прокричала:
— Уой-й-й!.. — и поднесла сжатые кулачки к щекам, а потом выронила сумочку из кулака и прыгнула ему на шею, а женщины ошарашенно наблюдали эту сцену. Она смеялась, что-то стремительно бормотала, целовала его щеки, нос, лоб, а он стоял столбом, лишь придерживая ее плечи, и одна из спутниц Татьяны подняла и аккуратно положила на капот «Жигулей» сумочку, а другая подняла и положила рядом Сашкину фуражку, отлетевшую в сторону. А Петя опустил голову и уткнулся лбом в руль, задрав горько плечи, а Татьяна смеялась и твердила: — Прилетел, нашел!.. Прилетел, нашел и прилетел... Сашка, Сашенька, единственный мой мужчина!..
...— Командир, заканчиваем квадрат, — сказал в наушниках Машков.
Кучеров встряхнулся и посмотрел в глаза Николая — тот явно устал.
— Сейчас возьму, — негромко предупредил его Кучеров; тот, не отрывая утомленно блестящих глаз от авиагоризонта, неопределенно кивнул.
Кучеров глубоко, словно просыпаясь, вздохнул; так и подмывало открыть, взять и сдвинуть рывком форточку, чтоб взвыл в кабине яростный, лихой ветрище, чтоб ворвался сюда, в устало-деловитую солидность кабины тяжелого бомбардировщика, гул пространства, сотрясенного тоннами летящего металла, грозный вой турбин, свист распоротого неба. Чтоб стало сыро и неуютно, как на осенней привокзальной площади ночью под дождем, чтоб кожа на щеках горела, чтоб кабину заполнил запах моря и мокрой травы... «Но это невозможно, — с усмешкой подумал Кучеров, — невозможно хотя бы потому, что кожа на щеках гореть не будет — она ж под маской. Вот глупость-то...»
Он расстегнул замок привязных ремней, с хрустом и треском потянулся, улыбаясь, и опять застегнул замок. Неспешно обтянул на пальцах перчатки и, глядя в черную, слепую пустоту лобового стекла, неожиданно спросил:
— Коль... тебе хорошо с женой?
Тот не сразу осознал вопрос — глаза его, суженные и льдисто-мерцающие, впились в желто-зеленую шкалу авиагоризонта, и на лбу поблескивали капельки пота; Савченко приподнял брови, хлопнул ресницами и, наконец расслабившись, переспросил:
— Как?
Кучеров помолчал, глядя вперед, выпятил губы и с коротким вздохом сунул лицо в маску; защелкивая ее, пробубнил в нос разочарованно:
— Кучкой...
Он пару раз сжал кулаки и взялся за штурвал.
— Ты вот что... Ты поешь. Возьми термос. В себя придешь.
Николай с трудом отвел глаза от приборов, осторожно снял руки со штурвала и, помедлив, спросил:
— Командир... ты о чем?
— Да так. Спросил, любит ли тебя твоя жена. Глупо. Извини. Все.
— Д-да... Да вроде. А что?
— А ничего. — Саня подвигал плечами. — Любит — я сам видел, — равнодушно сказал он и поглядел зачем-то в темноту, за борт. — А термос вон там, ага. Штурман! Принял управление.
— Командир, разворот лево двадцать пять.
Корабль мягко лег на крыло; покатились по кругу шкалы компасов; накренилась «птичка» авиагоризонта.
— Прямо... Командир, через двадцать минут выходим в рассвет.
— Выходим? Не-ет, друг мой штурман. Входим! Входим в рассвет. Экипаж! Бравая команда! Все слышали?
— Да, командир, — отозвался сиплым от бессонницы и усталости голосом Агеев. — Правильно говоришь — входим. Рассвет...