Владимир Слабинский – Птицы и сны. С.-Петербургъ: хроники иномирья. (страница 46)
За завтраком я прослушал последние новости, – власти наперебой расхваливали подготовку к полярной экспедиции. И ни слова, ни единого намека на случившиеся затруднения!
После, уже сидя в кресле возле камина со второй чашкой кофе и сигарой, я написал телеграмму Подхалюзину следующего содержания: «Дорогой друг! Мне крайне необходимо получить прикомандирование к группе академика Мкртчяна. Вопрос жизни и смерти. К сожалению, не могу тебе всего рассказать, т.к. это не моя тайна. Искренне твой, Александр Любарский».
Мне захотелось, чтобы Фома отправил телеграмму, о чем я незамедлительно его информировал. Конечно, отправка корреспонденции не является обязанностью домового, да и птиц они боятся. Однако и сливки ночью не сами собой скисли! Фома, понимая, что я имею право на месть, побурчал, побурчал, а распоряжение выполнил. Я не способен долго злиться на кого бы то ни было, а тем более на домового, и вскоре в знак дружбы мы с Фомой принялись играть в шахматы.
Фома жульничал. Интеллект домовых изрядно уступает человеческому и в честной шахматной партии у домового нет против меня ни малейшего шанса. Именно поэтому Фома использовал в игре свои способности к телепатии и эмпатии. Другими словами – жульничал! Это самое верное определение его жалких попыток узнать мою стратегию, прочтя мысли, и избежать немедленного разгрома, внушив мне чувство сострадания к своей никчемной персоне. От безоговорочного поражения Фому спасла почтовая ворона, доставившая ответ Подхалюзина.
Мой друг был краток, и все же телеграмма содержала исчерпывающую информацию. Я без промедления приступил к сборам. Ехать предстояло в Университет, поэтому я выбрал, как и приличествует врачу, пусть скромное, но официальное платье. Костюм-тройка, сорочка тончайшего шелка, консервативный галстук в широкую полоску, минимум украшений – вот и все, что я себе позволил. Довершили мой наряд: академическая мантия из черной шерсти, длинный завитой парик и треуголка с кисточкой. Возможно, это не очень удобная одежда, но таковы традиции Высшей школы.
Через два часа с небольшим я подошел к 15-му павильону больницы имени Великого Императора, на базе которой располагается медицинский факультет нашего университета. Георгий Подхалюзин ждал меня на крыльце. Мой друг был одет в такую же, как у меня, мантию. Ее свободный покрой был Георгию к лицу, так как маскировал чрезмерную полноту. Подхалюзин выглядел солидно и респектабельно, как и полагается не просто врачу, но профессору. Он был трезв, импозантно курил сигару и беседовал с дамой, если не ошибаюсь, младшим бухгалтером. По роду службы Подхалюзин вынужден общаться со многими людьми. Баронесса смотрит на это сквозь пальцы, понимая, что ее Георгий хотя и производит впечатление человека легкого в общении и несколько неразборчивого в связях, на самом деле является образцом мужа и семьянина.
За спиной Подхалюзина на балконном парапете стояла забытая кем-то бутылка крымского шампанского.
Собеседница Подхалюзина была недурна собой, немолода, но и старой назвать ее язык не повернется. Она находилась в том чудном возрасте, когда женщина уже не испытывает романтических иллюзий в отношении мужчин, но сама еще способна с помощью гламурной магии превратить себя в произведение эротического искусства. Я вспомнил, что зовут ее Ольга Павловна, что она разведена и, согласно утверждениям сплетниц, весьма неравнодушна к мужскому полу. Конечно, я, как человек интеллигентный, сплетни не люблю и распространителей их презираю. Одинокая женщина зачастую является беззащитной жертвой, обидеть которую легко, а выступить на ее защиту некому. Еще я вспомнил слухи, что Ольга Павловна без ума от крымского шампанского. Эту привычку я нахожу романтичной и целомудренной. Только чистая натура может из всех алкогольных напитков отдавать предпочтение столь изысканному вину, которое, к тому же, скорее веселит, нежели пьянит. Знакомые гусары рассказывали, что им решительно нельзя напиться до потери контроля. Да и я, помнится, в молодости экспериментировал…
До моего появления Георгий и Ольга Павловна обсуждали какие-то деловые вопросы, этот вывод я сделал по неловкому молчанию, которое наступило, едва пара заметила мое приближение.
– Здравствуй, Александр, – Георгий сдавлено кашлянул, причиной чему, по всей видимости, стал сигарный дым, и протянул мне руку.
Невольно я отметил, что другой рукой он обнимает даму за талию. Впрочем, погода стояла прохладная, и это выглядело весьма невинно, по-товарищески. Мы поздоровались. Разговор, едва начавшись, прервался длинной паузой. «Определенно обсуждали проблему финансирования науки», – подумал я и деликатно решил отойти, чтобы дать им время договорить.
– Кто-то оставил бутылку крымского шампанского прямо на парапете, прямо некультурно так. Интеллигентный человек не мог бы такого допустить, распивать алкогольные напитки на глазах у студентов! Наверное, молодежь амуры здесь разводила. Воистину, когда бурлят гормоны, недостатки семейного воспитания становятся особенно заметны. Пойду, скажу консьержу, чтобы убрали, – я уже собирался претворить свой деликатный план в жизнь, когда дама вдруг зарделась, и, неловко пожав на прощание руку Подхалюзина, поспешила прочь от павильона.
– М-м-да… – протяжно выдохнул Георгий и отчего-то с неожиданным нажимом произнес. – Пошли!
Обескураженный происходящим, а я решительно не мог найти объяснений эмоциям моего друга, и молча проследовал вслед за ним в здание. К счастью, Подхалюзин быстро перестроился на деловой лад.
– Только что закончилась защита магистерской диссертации в Ученом совете. Сейчас начнется банкет, на котором и будет возможность совершить проход для решения твоей проблемы.
– Какой проход? Как это поможет?
– Нет времени объяснять – заходим!
Присоединившись к струящемуся из зала Ученого совета потоку профессуры, мы вошли в банкетный зал. Он был полон! Двумя длинными рядами стояли столы, сплошь заставленные всевозможными яствами и напитками. Чего там только не было! Блюда с тарталетками, наполненными всевозможными салатами, бочонки с черной и красной икрой, заливная рыба, украшенная зеленью, зажаренные целиком поросята, фаршированные гречкой с грибами. От созерцания этого изобилия меня оторвал Подхалюзин.
– Порядок, я нашел все, что нам нужно – шустовский коньяк! И заметь, этот чудный напиток представлен купажом коньячных спиртов, выдержанных по классической технологии в дубовых бочках не менее десяти лет! – Георгий протянул мне коньячный тюльпан. – Ну, прозит! Ты тут не скучай, а мне надо кое с кем переговорить. И главное, Александр, прибереги наш коньячок, прибереги!
Последующие полтора часа я наблюдал, как Подхалюзин кое с кем обсуждал вопросы. Кое-кого было довольно много – и с каждым он выпивал, каждого обнимал, для каждого рассказывал нечто смешное. Сколь тяжела участь руководителя в нашей стране! Мне подумалось, что на командные посты необходимо назначать людей, исходя из данных медицинского осмотра, в которых первейшее внимание обращать на показатели печеночных проб. Ведь, как известно, в России вопросы «без смазки» не решаются.
– Ну, давай выпьем и пошли. Время прохода, – Подхалюзин плеснул коньяка из заветной, охраняемой мною бутылки и залпом выпил. – Пошли.
Перемещался Георгий легко и даже с некоторой грацией, словно кашалот, вырвавшийся на океанский простор. Я поспешил за ним. Идти было недалеко. По другую сторону стола среди небольшой группы стоял ректор. Подхалюзин, не сбавляя скорости, врезался в эту группу и, совершив своим мощным животом ловкий маневр, переместил большую часть окружавших ректора людей нам за спину.
– Юрий Михайлович, позвольте засвидетельствовать почтение. Защита прошла просто великолепно, это не первый мой ученый совет, но именно с вашим приходом в Университет… – без остановки источал изысканные комплименты Подхалюзин.
Я был поражен новым для меня талантом моего друга. Георгий, по моим представлениям, был настоящий казак: брутальный и прямолинейный, как пика. Казалось, само понятие гибкость было чуждо его неугомонной натуре. И вдруг выяснилось, что он весьма ловок в обхождении с вышестоящими!
– Позвольте, Юрий Михайлович, представить вам будущего сотрудника нашей кафедры Александра Стефановича, он…
– Полно, Георгий Владимирович, слышал я о вашем Любарском. Давайте, господа, лучше выпьем, только вот коньяку я не вижу, – ректор сокрушенно пожал плечами.
– Сию секунду, Юрий Михайлович, сию секунду, – старенький профессор с кафедры нормальной анатомии по-мальчишески задорно кинулся к столу за коньяком и через мгновение с довольным видом наполнил рюмку ректора. – Пожалуйте, наилучший шустовский коньячок-с и лимончик вот на блюдечке, лимончик-с!
– За науку, Георгий Владимирович! – произнес тост ректор и чокнулся с нами.
Выпили. Юрий Михайлович закусил долькой лимона. Зажмурился от удовольствия.
– Хорош! А о просьбе вашей я уже знаю, Ольга Павловна подходила, хлопотала. Университетское командировочное предписание для доктора Любарского можете получить в канцелярии, я его подписал.
– Огромное спасибо, Юрий Михайлович! – хором сказали мы с Георгием и, пятясь, отошли, сделав ректора доступным для остальных просителей.