Владимир Синельников – Восточный круиз (страница 4)
Опять я отвлекся. Но кто хоть раз ездил куда-нибудь поездом, знает, как стук колес и мелькание пейзажа за окном настраивают на философский лад. Вот и я задумался… Правда, глубоко погрузиться в сей процесс мне не дали. Раздался осторожный стук в дверь, и эфемерное создание пригласило меня к шефу. Шеф, уважительно называемый сотрудниками Сан Санычем, уже был подшофе. В купе присутствовала неизменная скучающая Лёлька, или Лёлик, как ее звал Промыслин, и научный консультант будущего киношедевра, который к моему приходу уже лыка не вязал.
– С-садись, старик! – Санька махнул рукой с зажатым бокалом в сторону столика.
– Саша! – возмущенно взвизгнула секретарь-референт. – Что ты делаешь?!
На ее платье большим коричневым пятном расплывался выплеснувшийся коньяк.
– Цыц! – Промыслин грозно повернулся к Лёлику. – Еще ты мне, дура, указывать будешь! Пошла отсюда!
Лёлька поднялась и, с оскорбленным видом виляя бедрами, направилась к выходу из купе.
– Йэх! – Санька хлопнул ее по крутому заду, вызвав еще один возмущенный взвизг.
– Мне как-то неудобно. – Я осторожно присел на освободившееся место. – Девушку из-за меня обидел…
– Де-е-евушку, – пьяно расхохотался Санька. – Да она уж и сама забыла, когда ею была.
В общем, нарезался я со своим новым шефом в этот вечер так основательно, что пробудился только к обеду. И то потому, что под боком кто-то заворочался, норовя спихнуть меня с узкой железнодорожной лежанки.
Продрав глаза, я увидел, что рядом со мной вольготно устроилось очаровательное и совершенно голое юное создание. Я попытался вспомнить, как мы очутились в одной постели, но в стенающий от страшной жажды ум не пришло ни одной дельной мысли.
Осторожно, стараясь не разбудить девушку, я поднялся и взглянул на откидной столик в надежде отыскать что-нибудь жидкое. К сожалению, там ритмично позвякивали только пустые бутылки. Я, борясь с подступившим головокружением, наклонился и заглянул под стол. Там тоже не было ничего, способного утолить жажду. На остальных полках четырехместного купе спало еще, судя по количеству обуви, сваленной в проходе, как минимум пять человек. И это при условии, что никто не пришел босиком. Проверять количество постояльцев на верхних полках не было ни сил, ни желания. Я, стараясь сделать это тихо, натянул брюки и майку и вывалился в коридор. Сориентировавшись, двинулся в сторону купе проводников, надеясь хоть у них раздобыть что-нибудь для утоления жажды. Но до проводников мне добраться не удалось.
Из-за полуоткрытой двери одного купе раздался смутно знакомый голос:
– Макс? Куда путь держишь?
Я заглянул внутрь. На одном из диванов двухместного купе в полупрозрачном халатике, еле прикрывавшем бедра, уютно устроилась секретарь-референт моего бывшего одноклассника и нынешнего шефа.
– Да вот, – чуть хриплым голосом произнес я, – ищу спасения от жажды в этой движущейся пустыне.
– Тогда ты по адресу, – улыбнулась Лёлик. – Заходи. Попробуем тебя реанимировать…
Ее улыбка была столь многообещающей, что мне стало немного не по себе.
– Жажда – в смысле обезвоживания организма, – на всякий случай пояснил я, не решаясь войти в обиталище секретаря-референта.
– И я в этом же смысле. – Она потянулась к пепельнице на столике, где дымилась тонкая длинная сигарета. Халатик от этого движения натянулся, являя моему взору бесстыдно обнажившуюся ногу. – Хочешь? – Лёлик опять довольно двусмысленно улыбнулась, не торопясь оправить свое воздушное одеяние. – Пивка?
– Ради него, родимого, я сейчас родину продам, – с этими словами я ввалился в купе.
Лёлик подобрала под себя одну ногу, не обращая никакого внимания на то, что долженствующий прикрывать ее прелести халатик совершенно не выполняет своей функции.
– Наверху, – она указала сигаретой на полку над дверью, – ты найдешь то, что дороже родины.
На полке оказалась походная сумка-холодильник, в которой моему алчущему взору предстали две мгновенно запотевшие упаковки баночного пива Туборг.
Когда пара банок с божественным напитком показали свое дно и я с облегчением вздохнул, с интересом изучавшая меня секретарь-референт спросила:
– Открой мне тайну – с чего к тебе так привязался Промыслин?
– Черт его знает, – я пожал плечами, поглядывая на сумку с волшебным содержимым.
– Бери, бери, не стесняйся, – улыбнулась Лёлик. – Моя обязанность – удовлетворять желания клиентов.
– Волшебницей, значит, работаешь? – Я присосался к третьей банке.
– Типа того. – Секретарь-референт подтянула под себя вторую ногу, усевшись на восточный лад и совершенно не обращая внимания на окончательно уползший куда-то в район талии халатик.
Я бросил быстрый взгляд на полуоткрытую дверь купе. Не хватало сейчас появиться Саньке, и моя околоки-ношная карьера окажется тогда под большим вопросом.
– А ты боязливый, козлик, – насмешливо улыбнулась секретарь-референт, правильно истолковав мой взгляд в сторону двери.
– Мне, в отличие от пролетариата, есть что терять, – я пожал плечами.
– Эти жалкие гроши? – презрительным тоном спросила Лёлик.
– Для кого, может, и гроши, а для меня возможность жить без страха за завтрашний день.
– Мелкие у тебя запросы, я посмотрю…
– А что бы ты хотела? – Пиво постепенно рассасывалось по обезвоженному организму, смывая горечь похмелья и возвращая к жизни.
– Я бы хотела приятно провести время, пока мой шеф почивает в пьяном бреду, – довольно прямо заявила женщина.
– Пылаешь жаждой мщения? – усмехнулся я, вспомнив, как грубо Санька выпроводил свою сотрудницу вчера из купе.
– А хотя бы и так, – вызывающе заявила секретарь-референт.
Одним плавным движением она поднялась и толкнула дверь. Та поехала, отгораживая нас от вагонного мира. Лёлик резко повернулась в мою сторону явно отрепетированным движением, от которого кнопки халата с треском расстегнулись, обнажив соблазнительное содержимое, дотоле хотя бы формально прикрытое полупрозрачной материей…
Вербовка
– Вставай, неверный! – Довольно грубый пинок в бок оторвал меня от воспоминаний.
И почему действительность с ее грубым и неприкрытым садизмом всегда норовит вмешаться в самый неподходящий момент? Я нехотя открыл глаза. Надо мной колонной возвышался мордоворот-тюремщик, харю которого, ни на гран не обремененную интеллектом, мне пришлось лицезреть последние двое суток.
– Сколько раз тебе говорить, морда немытая, что у меня прекрасный слух и не надо дублировать свои слова ногами!
– Ха! – осклабился страж. – Скажи спасибо шахзаде, а то давно бы лизал мои сапоги!
– Скажи и ты ему спасибо, – огрызнулся я, – что нам не довелось встретиться в другом месте.
– Да что ты можешь, сын обезьяны и шайтана! – Тюремщик небрежно ткнул меня не мытой как минимум год лапой в лицо.
Я мог бы без труда сломать верзиле пару-тройку пальцев, но пришлось терпеть хамство, проклиная себя за несдержанный язык.
– Пошел! – Он тычком развернул меня к двери и направил по коридору.
Я заковылял, стараясь как можно резвее перебирать скованными короткой цепью ногами. Не хотелось лишний раз нарываться на пинок сопровождающего меня стража.
В зале, где я очнулся в первый раз, почти ничего не изменилось, если не считать отсутствовавших светильников на вершинах большой пентаграммы, в которую я был заключен каким-то непонятным способом.
В моей голове царил все тот же сумбур. Было абсолютно непонятно, каким образом я очутился в этих местах и почему еще мне просто не снесли голову или не отправили на какую-нибудь плантацию. Может быть, их ввела в заблуждение военная форма, в которую я был одет в момент съемок? И меня посчитали за спецназовца или десантника? Я невольно поежился. По слухам, если эти ребята случайно попадали в плен, моджахеды придумывали им особо изощренные казни.
Я прикинул расстояние до трона, где сидел этот таинственный шахзаде, по бокам которого стояли два свирепого вида негра с огромными изогнутыми мечами. Если я не ошибался, эти орудия смерти должны называться ятаганами. Ничего, если дело действительно запахнет керосином, допрыгнуть до трона я успею. Или, на крайний случай, оставлю евнухом моего тюремщика. Уж лучше пусть зарубят в суматохе, чем терпеть издевательства с тем же финалом.
Но если я у моджахедов, к чему вся эта средневековая атрибутика: ятаганы, негры, лучники у входа? Или у шахзаде крыша от гашиша и героина поехала? И он организовал себе собственный шариатский рай? Тогда где же гурии? Я не отказался бы напоследок увидеть хоть что-то приятное…
Этот напряженный мыслительный процесс в моей голове был прерван довольно грубым способом. Находившийся сзади тюремщик саданул меня в спину, и я, не удержавшись на гладком полу, прокатился плашмя почти до самого центра зала.
– Неверный доставлен, повелитель, – раздался почтительный голос охранника.
Второй раз меня за сегодняшний день назвали неверным, пришла на ум мысль, пока я созерцал украшенные резьбой ступени постамента. Наверное, это лучше, чем шайтан, хотя как сказать… Будучи шайтаном, я ощущал гораздо большее уважение к своей персоне со стороны окружающих. Наученный горьким опытом, я не торопился подниматься, предпочитая лучше смирно полежать.
– Встань, неверный, – прозвучал надо мной новый голос.
Я осторожно приподнял голову. Рядом стоял старец в черном шелковом халате, расшитом диковинными зверями и странными знаками, голову незнакомца украшала чалма черного цвета. Мне очень не понравилось его пристрастие к траурной окраске одеяний, но потом я вспомнил, что у мусульман траур символизирует белый цвет, и несколько успокоился.