Владимир Шорохов – Закон вечности (страница 2)

– А что Вы знаете о смерти? – усмехнувшись, тихо спросила женщина.

После того как она чудом выжила, пусть даже и лишившись ног, Адерин задумалась о том, что, по большому-то счёту, осталось от тех бедолаг, которых дроны упаковали в серебристые мешки. «Увы, ни-че-го», – в итоге сделала вывод она.

Женщина вспомнила детство – то, как она играла со своим младшим братом Наддом. Первое время он плакал, а когда чуть подрос, то начал драться… Адерин вспомнила свою мать – как она кормила Надда грудью, а он при этом давился, и то, как материнское молоко стекало у него по губам. Вспомнила, как младенец хныкал, а насытившись, начинал улыбаться… Это были её первые в жизни яркие воспоминания.

– О смерти я ничего не знаю, – наконец отозвался инспектор. Ничего – кроме того, что после неё наступают пустота и забвение. Вы свой выбор сделали: Вы незаконно родили девочку. Я прошу Вас отдать её нам, – Хопкин вытянул в сторону Адерин руку, словно бы требуя немедленно вручить ему дочь.

– Нет! – вскрикнув женщина – и тем самым себя выдала.

В то же мгновение две человекоподобных статуи, по-прежнему неподвижно стоявших в холле, ожили и быстро разбежались по квартире.

– Не трогайте её! – закричала Адерин и бросилась в спальню, но рука инспектора женщину опередила.

Хопкин со скоростью молнии выхватил из своего бокового кармана ошейник, и, прежде чем бедная Адерин успела что-либо понять, на её шее уже защёлкнулся замок. Бедная женщина хотела было закричать, но внезапно ощутила пронизывающую боль в горле. Из глаз матери хлынули слёзы, а её лицо исказило горе.

Адерин пожертвовала всей своей жизнью, чтобы родить собственного ребёнка. Конечно же, она прекрасно знала о том, что это было противозаконно, – и что после зачатия от её вечной жизни не останется ничего. Её тело, как и тела всех её предков, должно было начать стареть, по прошествии не такого уж долгого времени она должна была окончательно превратиться в старуху, а после этого – в одиночестве умереть.

– Прошу Вас! – простонала Адерин и, протянув руки в сторону спальни, постаралась сделать шаг.

– Вы, Адерин, нарушили все мыслимые и немыслимые законы вечности, – констатировал инспектор. – После неудачного восхождения на гору Вам спасли жизнь и восстановили Ваше здоровье. После этого перед Вами открылись новые перспективы. Так, Вы защитили диссертацию и получили профессорскую степень. Вам верили. А Вы…

– Она моя дочь, – дрожащим голосом произнесла женщина.

Как ни старался, Хопкин не мог понять психологию нарушителей. У него не укладывалось в голове, как это было возможно – обменять вечную жизнь на рождение ребёнка, – ведь пройдёт каких-нибудь полтора или два десятка лет, и ребёнок покинет свою мать, а она, оставшись одна и презираемая всеми, будет обречена на то, чтобы стареть и…

– Именем закона Вы арестованы, – сухо сказал инспектор, после чего в комнату вошёл полицейский. – Отведите её в машину.

– Я прошу Вас! – с мольбой простонала Адерин и в последний раз посмотрела на закрытую дверь, за которой находилась её дочь…

Вечность была отнюдь не капризом человечества, а методом его выживания. После того как был достигнут баланс в экономике, и люди вроде бы как стали жить лучше и порой даже испытывать счастье, наступил дисбаланс между рождаемостью и смертностью. Всё меньше и меньше семей хотели иметь потомство; в связи с этим нации начали стареть, а экономика стала переживать стремительное падение. И, если бы не гениальные умы учёных, которым удалось обнаружить «рубильник» в коде ДНК, всё бы могло закончиться весьма плачевно. Однако же вслед за вечностью, которую получили люди, последовал резкий скачок рождаемости, а это грозило ещё большими бедами, нежели чем даже вымирание. Таким образом и был принят закон, запрещавший людям рожать.

– Баланс должен быть сохранён, – произнёс Хопкин вслед удалявшейся в сопровождении полицейского Адерин, и, как только дверь за ней закрылась, инспектор вошёл в спальню.

Девочка смирно сидела на кровати. Что с ней будет дальше, Хопкина совершенно не интересовало. Если ей передался ген вечности, её оставят в живых. А если же нет, то…

– Здравствуй, – сказал он.

На инспектора внимательно смотрели ярко-голубые глаза.

– Как тебя зовут? – спросил мужчина.

– Бриин. А Вас? – полюбопытствовала девочка и прижала к груди плюшевую черепашку.

– Хопкин. Тебе нужно будет пойти с ней, – и инспектор посмотрел на женщину, которая стояла возле девочки.

– А мама? – спросила малышка.

– Мама…

Почему-то это слово вызывало у него раздражение. Может быть, потому, что Хопкин не помнил своей собственной матери. А может, потому, что он гонялся за подобными нарушителями уже никак не меньше пары сотен лет…

– Идите, – сухо приказал он, и женщина в штатском, автоматически взяв Бриин за руку, потянула девочку к двери.

Черепашка выпала из рук малышки. Она закричала и постаралась дотянуться до своей любимой игрушки.

– На, – Хопкин поднял черепашку и, протянув её Бриин, строго попросил: – И больше не кричи.

– Не буду, – прижимая к груди и целуя плюшевого зверька, испуганным голосом ответила девочка.

2. Резервация смертных

В этой квартире ему больше нечего было делать. Скоро должны были прийти уборщики – навести порядок, упаковать всё то, что было связано с ребёнком, и провести дезинфекцию, а напоследок – ещё и полить цветы.

Хопкин молча подошёл к открытому шкафу, и от увиденного его лицо исказилось. В шкафу лежали аккуратно разложенные детские вещи – краски, книжки и коробка с игрушками. Если беременность ещё как-то можно было скрыть – к примеру, отсиживаться в квартире, то растить ребёнка в четырёх стенах было очень трудно. Самым тяжёлым периодом был первый год. Если бы соседи услышали плачь или крик малыша, то они обязательно сообщили бы об этом в инспекцию по контролю за рождаемостью.

Хопкин присел перед коробкой с игрушками и, порывшись в ней, достал деревянную лошадку. Не выпуская её из рук, он покинул квартиру и зашёл в лифт. Через пару минут инспектор уже сидел в своей машине, которая на автопилоте доставила его в участок.

– С удачной охотой! – как только он вошёл в кабинет, поздравила его Гвен.

Напарница Хопкина по какой-то причине скрывала свой возраст. Может быть, ей стукнуло триста, а может, уже и все четыреста. Хотя, глядя на неё, этого было совсем не сказать: на вид она была молодой и азартной. Многие мужчины обязательно нашли бы её сексапильной, но лично для Хопкина Гвен была занозой в одном месте.

– Спасибо, – пробурчал он в ответ и, открыв стальной сейф, положил лошадку на его полку.

Это был особый шкаф. Здесь хранились игрушки тех детей, которых ему удалось выследить, – солдатики, феи, матрёшки, погремушки, рыцари и многое-многое другое. Взгляд инспектора остановился на лошадке – точь-в-точь такой же, какую он принёс сегодня. Хопкин вспомнил, что ею в своё время играла Рхиэн. Тогда этой девочке как раз исполнилось четыре года, и её мать с мужем решили отпраздновать день рождения малышки. Обычно нарушителем являлась женщина; отец же при этом чаще всего мог даже понятия не иметь о том, что у него был ребёнок. Однако же в том случае виновными были признаны оба родителя и оба – отправлены в резервацию.

– Я поеду, – инспектор сказал это в большей степени самому себе, нежели чем своей напарнице.

– Мне с Вами? – отозвалась Гвен и вопросительно посмотрела на своего начальника.

– Не стоит. Я в резервацию. Нужно навестить одну старую знакомую.

Хопкин взял ту самую игрушку, которую положил в сейф ещё давным-давно. Закрыв его, он порылся в документах и, вспомнив имя и номер осуждённой, вышел из кабинета.

– А мне что, вечно, что ли, сидеть в кабинете?! – обиженно проговорила Гвен и, откинувшись на спинку кресла, принялась напевать песенки.

Путь до резервации был неблизким; туда ссылались не только женщины, незаконно родившие, но также и сами вечные, которые умудрялись нарушить законодательство. Это не являлось тюрьмой в прямом смысле слова, – хотя в резервации тоже существовали различные блоки для осуждённых; так, некоторые вечные сидели уже по двести и даже более лет в одиночных камерах. А вообще, это была открытая территория, но пересекать её границы строго запрещалось.

Ближе к вечеру Хопкин доехал до КПП. Робот-охранник просканировал его удостоверение, сверил код с личностью владельца и, убедившись в том, что перед ним действительно находился инспектор службы по контролю за рождаемостью, поднял шлагбаум.

– Проезжайте, – синтетическим голосом произнёс бот.

Можно сказать, это была идеальная тюрьма для провинившихся. В ней не было камер с решётками на окнах. Каждый осуждённый имел собственную комнату и занимался своей работой, за которую получал вознаграждение и имел право им распоряжаться. Он мог купить себе новую мебель, одежду и даже завести какое-нибудь животное. Но были, разумеется, и некоторые запреты: осуждённый, как было сказано, не имел права покинуть территорию резервации, а также – завести семью.

– Мне, пожалуйста, Лунет за номером OR 254 378V, – обратился инспектор к служащему в голубой форме.

– Прошу Вас следовать за мной, – отозвался тот.

– Просто скажите мне, где я могу её найти, – Хопкин не любил, когда его как стажёра водили за ручку.

– Я, конечно же, могу Вам сказать, но, боюсь, что Вы её не узнаете. Вы, – служитель взглянул на экран терминала, который держал в руке, – арестовали её тридцать пять лет назад. За это время смертный человек сильно изменился. Так что лучше уж я Вас всё-таки провожу.