Владимир Шигин – Персидский гамбит. Полководцы и дипломаты (страница 17)

Уже в сумерках Аббас-Мирза отвел войска на отдых, и егеря получили некоторую передышку.

Оценив свои потери, Аббас-Мирза впал в уныние и свой пыл поумерил. А потому весь следующий день ограничивался приведением армии в порядок и обстрелом нашей позиции из фальконетов. Где-то после полудня предложил он Карягину и почетную капитуляцию, которая была, разумеется, немедленно отвергнута.

– Вся моя надежда на карабахского хана, который присягнул на верность России, – сказал Карягин Котляревскому. – Если он вместе с Лисаневичем двинется на Аббаса-Мирзу, то нам сразу станет легче.

– Я на помощь хана не надеюсь, не тот расклад сил сейчас, чтобы он держал нашу сторону! – ответил тот и был недалек от истины.

К этому времени коварный Ибрагим Халил-хан уже изменил своему слову, и его старший сын с карабахской конницей находился в стане персов.

Об измене карабахского хана знал Цицианов, но и он мало что мог в данном случае сделать. Лишь послал прокламацию в Карабах, но не к тамошним татарам, а к армянам: «Неужели вы, армяне Карабаха, доселе славившиеся своей храбростью, переменились, сделались женоподобными и похожими на других армян, занимающихся только торговыми промыслами… – писал Цицианов. – Опомнитесь! Вспомните прежнюю вашу храбрость, будьте готовы к победам и покажите, что вы и теперь те же храбрые карабахцы, как были прежде страхом для персидской конницы».

Впрочем, толку от этой прокламации не было никакого, как и надежд на помощь из Шуши, где, окруженный со всех сторон, батальон Лисаневича уже сражался с изменником ханом.

На третий день противостояния Аббаса-Мирзы и Карягина, желая ускорить развязку, персы отвели от русского лагеря воду и усилили артиллерийский обстрел. С этого момента положение отряда стало совершенно невыносимым, а потери росли с катастрофической быстротой. Сам Карягин к этому времени был уже контужен три раза в грудь и в голову, а также ранен навылет пулей в бок. Большинство офицеров также было ранено, а после проведенной переклички выяснилось, что годных к бою егерей осталось не более полутора сотен. Ко всему этому прибавлялась нестерпимая жажда и испепеляющее горное солнце.

Ближе к вечеру Карягин собрал офицеров.

– Вы и сами видите, господа, дело наше плохо, – начал без обиняков. – Половина из нас уже перебита. Еще один день такой обороны – и в живых не останется никого. А потому будем делать вылазку в стан врага, чтобы поколебать его решимость.

Два десятка егерей во главе с поручиком Ладинским Карягин определил для уничтожения батарей фальконетов.

Петя Ладинский был всеобщим любимцем. Его обожали и офицеры, и солдаты. Еще бы, такого веселого и остроумного человека надо было поискать! Ладинский никогда не унывал и не впадал в уныние. Всякий рассказ он умел украсить хорошим анекдотом, для каждого у него всегда была припасена хорошая шутка. Ну, а ко всему происходящему вокруг всегда относился с долей комизма.

Карягин иногда для виду напускал на себя строгость и одергивал шутника, но делал это скорее по долгу службы. В кругу других полковых командиров он не раз говорил:

– Мой Петя Ладинский своим задором целой роты стоит! С ним солдаты одним махом и к черту на рога взберутся!

Едва стемнело и в неприятельском лагере стих шум, Ладинский скомандовал своим охотникам:

– Ребята, слушай команду: крестись, и вперед, с Богом!

В стремительной дерзкой штыковой атаке егеря Ладинского овладели всеми четырьмя батареями на Аскерани, принесли с собой захваченные фальконеты и воду.

«Я не могу без душевного умиления вспомнить, – рассказывал впоследствии сам Ладинский, – что за чудесные русские молодцы были солдаты в нашем отряде. Поощрять и возбуждать их храбрость не было мне нужды. Вся моя речь к ним состояла из нескольких слов: «Пойдем, ребята, с Богом! Вспомним русскую пословицу, что двум смертям не бывать, а одной не миновать, а умереть же, сами знаете, лучше в бою, чем в госпитале». Все сняли шапки и перекрестились. Ночь была темная. Мы с быстротой молнии перебежали расстояние, отделявшее нас от реки, и, как львы, бросились на первую батарею. В одну минуту она была в наших руках. На второй персияне защищались с большим упорством, но были переколоты штыками, а с третьей и с четвертой все кинулись бежать в паническом страхе. Таким образом, менее чем в полчаса мы кончили бой, не потеряв со своей стороны ни одного человека. Я разорил батарею, набрал воды и, захватив пятнадцать фальконетов, присоединился к отряду».

Растроганный мужеством подчиненных, Карягин даже вышел за линию повозок, чтобы первым встретить возвращавшихся. Хотел было что-то им сказать, а затем махнул рукой и просто перецеловал всех перед строем. Отдельно обнял главного героя – поручика Ладинского.

Увы, на войне как на войне, и уже на следующее утро Ладинский был ранен персидской пулей. Но, перевязав рану, поручик остался в строю. Когда же Карягин выразил сомнение в том, что Ладинский сможет с такой раной командовать, тот только рассмеялся:

– Летит пуля, жужжит: я в бок – она за мной, я упал в кусты – она меня хвать в лоб, я цап рукой – ан это жук!

Улыбнулся Карягин, махнул рукой. Ну, что с тобой делать, воюй дальше!

Отчаянная оборона на холме продолжалась уже пятые сутки. Все это время огромная персидская армия топталась у Аскерана, вместо того чтобы стремительным маршем идти на Тифлис. Каждый час выигранного Карягиным и его егерями времени являлся спасением для Грузии и ее жителей…

Через день персы подтянули новые пушки и снова начали обстрел нашего лагеря, который чередовался с атаками конницы.

А потери все росли. Карягин был еще раз ранен. На этот раз в спину. Четырежды контуженный артиллерийский подпоручик Сидор Гудим-Левкович, у которого убиты или ранены 22 из 23 канониров, сам заряжал и наводил оба орудия.

На пятый день противостояния начал ощущаться недостаток в порохе и провианте, снова закончилась вода. В тот день солдаты съели свои последние сухари, а офицеры вообще к этому времени давно питались травой и кореньями.

Тогда же от пленного перса узнали, что в лагерь Аббаса-Мирзы прибыла карабахская конница. Это значило, что Лисаневича ждать уже не следует – его роты уже погибли или отбиваются от войск коварного карабахского хана.

В этой крайности Карягин решился отправить ночью четыре десятка егерей на фуражировку в ближайшее селение Храмортза, чтобы добыли мяса, а если можно, и хлеба.

Команда пошла под начальством поручика Лисенко – хитрого и изворотливого малоросса, не пользовавшегося авторитетом ни у солдат, ни у начальников. При этом Лисенко сам настойчиво предлагал себя в начальники фуражирной партии. Карягин вначале сомневался, уж больно ненадежен, но потом подумал, что может оскорбить офицера своим недоверием. В этом была его большая ошибка.

Когда в обозначенный срок фуражиры не вернулись, Карягин понял, что что-то случилось. Не вернулись они и с восходом солнца. Лишь следующим вечером на холм пробрались шестеро раненых егерей из команды Лисенко, которые и рассказали о том, что с ними произошло.

Из рассказа участника вылазки фельдфебеля Петрова: «Как только мы пришли в деревню, поручик Лисенко тотчас приказал нам составить ружья, снять амуницию и идти по саклям. Я доложил ему, что в неприятельской земле так делать не годится, потому что, не ровен час, может набежать неприятель. Но поручик на меня крикнул и сказал, что нам бояться нечего; что эта деревня лежит позади нашего лагеря, и неприятелю пробраться сюда нельзя; что с амуницей и ружьями тяжело лазить по амбарам и погребам, а нам мешкать нечего и надо поскорее возвращаться в лагерь. «Нет, – подумал я, – все это выходит как-то неладно». Не так, бывало, делывали наши прежние офицеры: бывало, половина команды всегда оставалась на месте с заряженными ружьями; но с командиром спорить не приходилось. Я распустил людей, а сам, словно чуя что-то недоброе, взобрался на курган и стал осматривать окрестность. Вдруг вижу: скачет персидская конница… «Ну, – думаю, – плохо!» Кинулся в деревню, а там уже персияне. Я стал отбиваться штыком, а между тем кричу, чтобы солдаты скорее выручали ружья. Кое-как успел это сделать, и, мы, собравшись в кучу, бросились пробиваться. «Ну, ребята, – сказал я, – сила солому ломит; беги в кусты, а там, Бог даст, еще и отсидимся!» С этими словами мы кинулись врассыпную, но только шестерым из нас, и то израненным, удалось добраться до кустарника. Персияне сунулись было за нами, но мы их приняли так, что они скоро оставили нас в покое. Теперь все, что осталось в деревне, или побито, или захвачено в плен, выручать уже некого».

Все были потрясены не только огромными потерями, но и изменой поручика Лисенко. Впоследствии якобы из перехваченной переписки персов оказалось, что он был английским шпионом. Однако, скорее всего, Лисенко был просто трусом и мерзавцем, решившим спасти свою шкуру за счет товарищей.

Возможно, что после такой неудачи кто-нибудь и пал бы духом, но только не полковник Карягин.

– Что делать, братцы, – сказал он собравшимся вокруг него солдатам, – гореваньем беды не поправишь. Ложитесь-ка спать да помолитесь Богу, а ночью будет у нас серьезная работа!

Пока солдаты отдыхали, Карягин объявил офицерам, что намерен пробиваться к Шах-Булахскому замку, чтобы, взяв его штурмом, отсидеться под защитой каменных стен в ожидании выручки.