Владимир Шигин – Адриатика (Собрание сочинений) (страница 2)
Пороха грузят разные. Тот, что из самых крупных зерен – артиллерийский, из зерен размера среднего – мушкетный, из мелких – ружейный, и уж вся остальная пыль, именуемая пороховой мякотью, идет на приготовление сигнальных ракет и фальшфейеров.
С пороховой баржей матросы управились до обеда. Едва облизали ложки у каш артельных – новая дудка. На этот раз на разгрузку баржи с ядрами. Ядра поднимали сетками с мелкой ячеей. В каждой сети по шестнадцать штук. Один раз сеть все же прорвалась. Однако случилось это в самый последний момент, когда очередную партию уже готовились принять, поэтому ядра лишь рассыпались по палубе, никого не пришибив. Их быстро собрали и продолжили работы. Наконец опустела и вторая баржа.
На верхней палубе, сидя по-турецки, молодые матросы постигали премудрости сплесней и морских узлов. С нижней доносился визг и грохот катков – там обучали артиллеристов.
Велев произвести приборку после погрузки, с чувством исполненного долга, и отстегнувши шпагу, отправился, наконец, мичман почаевничать в кают- компанию. Трудовой день уже позади, почему же не побаловать себя чайком с баранками? Но не успел сердешный подцепить щипцами и куска английского рафинада, как рассыльный объявил, что господина мичмана немедленно просят к себе господин капитан. Соседи по столу недоуменно переглянулись: зачем капитану нужен какой-то мичман, когда и лейтенанты туда не частые гости, явно неспроста! Похвальбы от подобных визитов на флоте не ожидают, а потому глядели вслед уходящему с большим сочувствием.
Спустя минуту мичман уже стучал в дверь капитанского салона.
– По вашему приказанию! – доложился.
Сидевший за столом, и что-то черкавший гусиным пером, командир поднял глаза.
– А вот и вы, сударь! Что ж, не получилось у нас, видать, поплавать вместе. Готовьтесь сегодня же перебраться на "Святой Петр". Получено предписание о вашем переводе. Не могу ни признаться, что я огорчен. Виданное ли дело забирать офицера перед самым началом компании, но что поделать, когда все решено без нас. Сколько времени надо на сборы?
– В час управлюсь!
– Вот и хорошо, возьмете дежурную шлюпку. Я надеюсь, мне не придется краснеть за своего офицера!
– Можете быть покойны, господин капитан!
– Желаю удачи!
На кубрике в мичманской выгородке Броневский наскоро покидал в рундук нехитрые пожитки. Денщик оттащил его в шлюпку. Сослуживцы пожали руки, посочувствовали: покидать родную семью всегда нелегко, как-то там сложится на новом месте?
Ближайшие друзья и однокашники по Морскому корпусу Паша Панафидин и Гриша Мельников тоже торопливо собирали свои рундуки. Первому было велено было перебираться для дальнейшей службы, но на линейный корабль "Рафаил", а второму на "Уриил".
– И чего спешка такая? – удивлялся Панафидин, мыльню и бритву в нассесер запихивая. – Вроде бы всех уже на нонешний год пораспределили, так зачем вновь колоду тасовать?
– Может кому-то в поход дальний идти? – высказал свое предположение Броневский.
– Эх, хорошо бы! – мечтательно закатил глаза Мельников.
Отъезжающих хлопали по плечу ободряюще, мол, все образуется. Броневский с Мельниковым, а за ними и Панафидин спрыгнули с последней ступени трапа в пляшущую у борта шлюпку:
– Отваливай!
– Куды грести? – поинтересовался сидящий на руле унтер.
– Вначале к "Петру", а затем на "Рафаил" с "Уриилом"! – ответил за троих Панафидин и обернулся к друзьям. – Интересно бы знать, кто из нас окажется счастливее и вытянет жребий дальнего плавания?
– Скоро все узнаем! – вздохнул Броневский.
Гребцы привычно налегли на весла, и шлюпка легко побежала по рейду к видневшемуся вдалеке "Святому Петру". Новый корабль – это всегда новый поворот в судьбе моряка. Что ждет его там, какие плавания, шторма и испытания? Кто может сказать об этом, ведь у мичманов вся служба еще впереди!
Балтийский флот готовился к новой морской кампании, которая должна была быть отличной от иных.
На южном берегу Финского залива у Ораниенбаума вот уже больше месяца в полевых лагерях томились пехотные полки, которые надлежало грузить в трюмы и везти на остров Рюген. Россия стояла на пороге новой войны, на этот раз войны европейской…
Император Александр Первый, в отличие от своего отца Павла Первого, флота никогда не знал и не понимал, а моряков п о просту не любил, считая, что корабли – это дорогостоящие ящики с дурным воздухом, дурной водой и дурным обществом. Своего невежества при этом Александр нисколько не стеснялся.
– Я сужу о делах флотских как слепой о красках! – любил пошутить он в кругу милых дам.
Увы, невинные шутки обернулись эпохой полнейшего забвения флота, каковой не было со времен его основателя Петра Великого.
Впрочем, начиналось все, как всегда, с надеждой на лучшее. В 1802 году вместо адмиралтейств-коллегии было образованно Морское министерство, наряду с которым создали и Особенный комитет для насущных флотских реформ. Решено было содержать на Балтике флот равный по силе вместе взятым шведскому и датскому, а на Черном море турецкому. В высочайшем указе, данном комитету, было сказано: "А дабы дать убедительное доказательство истинного Нашего желания о спешном преобразовании сея части (флота), и сколь охотно всеми способами к тому спомоществовать желаем. Мы повелеваем оному Комитету непосредственно относиться к Нам обо всех мерах, каковые токмо нужным почтено будет принять к извлечению флота из настоящего мнимого его существования и ко приведению оного в подлинное бытие". Сказано было, что и говори, сильно, на деле же все было совсем иначе.
Во главе комитета был поставлен сенатор граф Воронцов, который в море бывал лишь раз в жизни, когда его по молодости лет везли пассажиром из Петербурга в Стокгольм. В том давнем путешествии Воронцов страшно укачался и изблевался, а потому даже спустя годы, одно упоминание о море и моряках приводило его в ужас. На основании собственного опыта сенатор и внушал императору:
– По многим причинам, физическим и локальным, России нельзя быть в числе первенствующих морских держав, да в том ни надобности, ни пользы не предвидится. Прямое могущество и сила наша должна быть в сухопутных войсках… Посылка наших эскадр в прошлом в Средиземное море, и другие далекие экспедиции стоили государству много, делали несколько блеску, а пользы никакой!
И это тайный советник говорил о походах Спиридова и Ушакова, о Чесме и Корфу!
Александр, слушая речи такие, соглашался:
– И вправду, сколько можно было бы на эти деньги полков драгунских да пехотных амуциировать!
Назначенный первым морским министром умный и деятельный адмирал Мордвинов не удержался на своем посту и четырех месяцев, разругавшись в пух и прах с флотоненавистником Воронцовым.
– Легче сделать, чтобы в Крыму летом валили снега, и осушить сибирские болота, чем переубедить этого упрямого дурака! – говорил он в отчаянии о Воронцове.
Граф немедленно пожаловался императору, и тот поддержал Воронцова. Отныне судьбу флота стал решать владелец несметных сельских угодий, а флотоводец принялся основывать в Москве общество сельского хозяйства…
Преемником Мордвинова на посту морского министра явился Павел Васильевич Чичагов, сын знаменитого адмирала героя Ревеля и Выборга. По воспитанию француз, а по убеждениям англоман. Некогда Чичагов начинал свою службу поручиком гвардии, а потому с Воронцовым они общий язык нашли быстро. Характеризуя личность Чичагова, один из историков флота писал: "Это был человек очень даровитый, по характеру пылкий, неустойчивый в своих взглядах, неспособный к длительной творческой работе".
Несколько иную характеристику морскому министру дал мореплаватель и адмирал В. М. Головнин: "Избалованное дитя счастья, все знал по книгам и ничего по опытам, всем и всегда командовал и никогда ни у кого не был под начальством… Самого себя считал способным ко всему, а других ни к чему. Подражая слепо англичанам и вводя нелепые новизны, мечтал, что кладет основной камень величию русского флота…"
Впрочем, в первые годы царствования Александра флот еще жил временами Екатерины Великой и Павла Первого, а потому, скорее вопреки, чем благодаря реформатором, по-прежнему, являл собой реальную и грозную боевую силу.
Вот уже год, как Европа кипела праведным гневом. Причины для этого были более чем веские. Подумать только, вчерашний генерал Бонапарт внезапно для всех объявил себя французским императором Наполеоном Первым! Это ли не самозванство! Из всех французов против узурпации власти выступил только один человек – сенатор Карно, но его голос никем услышан не был. Самих французов новоявленный монарх быстро успокоил тем, что решил именоваться не просто императором, а императором Республики! Но одно дело доверчивый французский обыватель, а другое весь сонм европейских монархов, провести которых было не так-то просто. Уж они-то сразу поняли, что отныне корсиканский выскочка становится вровень с ними, а потому жаждали самого жестокого возмездия за столь вопиющую дерзость.
– Быть Бонапартом, а стать императором, так опуститься! – восклицал в те дни французский писатель Курье.
Людвиг Бетховен, посвятивший Бонапарту свою "Героическую симфонию", в гневе на бывшего кумира, тотчас изменил свое посвящение, размашисто начертав на нотном листе: "Героическая симфония в честь памяти великого человека". Однако Наполеона подобные мелочи уже нисколько не волновали. Новоявленный император отступать от своего решения не собирался, а для того, чтобы придать императорству законность, организовал всеобщий плебисцит. Императора себе французы выбирали как бы всем миром, такого спектакля история еще не знала! Естественно, что результаты плебисцита превзошли самые смелые ожидания. За императора высказалась почти вся Франция. А это развязало Наполеону руки.