Владимир Серебряков – Оборотень в погонах (страница 33)

Я присел на ручку кресла и приготовился слушать.

Слушать было нечего. Поминутно тыкая пальцем в доску, на которой были небрежно намалеваны какие-то расчлененные эллипсы со стрелками, гном понес такую заумь, что уши начали сами собой сворачиваться в трубочку. Я-то уже давно усвоил для себя, что подобные словеса «аэродинамическое сопротивление», «подъемная сила набегающего потока», которые простой народ часто принимает за матерщину, а то и за хитроумно насылаемое проклятье, так вот, эти «технические» словца очень любит употреблять всякая псевдомагическая интилихенция, которая принципиально не может объяснить все двумя-тремя простейшими магическими терминами.

И вообще. Может я, конечно, порой излишне консервативен, но любой механизм, устроенный сложнее, чем моя трофейная «зиппа», вызывает у меня приступ тихого ужаса. Ну не могу я понять, как оно там работает без магии, не могу, хоть тресни! Взять, например, тот же брегет. Я как-то отковырял внутреннюю крышку, заглянул – чуть худо не сделалось. Чертова уйма всяких шестеренок, колесиков, пружинок, маятнички какие-то крохотные и оно все там постоянно движется, живет своей, абсолютно неизвестной нам жизнью. И чем они там еще занимаются, кроме как время показываю – один только черт и знает.

Помнится, учили меня в такие вот брегеты взрывчатку запихивать. Милое дело – выкидываешь нафиг всю эту механическую начинку, сажаешь жучка-часовщика в крохотной коробочке, а все освободившееся пространство – замазочкой. И пространства этого там получается уйма. Особенно если клиент такие часики к уху поднесет… эффект просто головокружительный. До полной потери головы.

Я это к чему говорю – не нужно их там столько для работы. Они там еще и чем-то другим занимаются…

Вот подумаешь на досуге о чем-нибудь таком… а может, не такой уж бред эти «протоколы семигорских мудрецов». А с чего бы эти коротышки так любят с механикой возится? Подозрительно. То ли дело старая, добрая магия.

Кстати, о магии. Не пора ли нам кое-что проведать?

Некоторые думают, что тайник с ценным содержимым – это что-то такое, ну, этакое, массивное и труднодоступное, вроде сейфа Путиловского завода, закрывается не менее чем заклятой скалой, а на вопль «сезам, да отворись же, наконец», начинает надсадно скрипеть.

Ага. Только вот пока ты в такой тайник за чем-нибудь полезешь, тебя уже семь раз «убьют, зарэжут и нашинкуют, понял, да?», как говаривал, бывало, старший сержант Грзмыш.

Поэтому я не стал проламываться сквозь каменную кладку, а просто подошел к одному из наших магомариумов, просунул руки сквозь заклинание и вытащил на свет божий здоровенную декоративную корягу.

С виду обычная деревяшка, каких по любым прудам – хоть завались. А вот если на этот корень надавить особым образом… Я почувствовал, как холодное ребристое навершие жезла привычно скользит мне в ладонь – и мир вокруг на какой-то миг неуловимо дернулся…

…И ледяная стрела рассыпалась на склоне горы белым, пушистым и бесполезным облаком снежинок, от ответного файербола над головой завыла каменная крошка и тут в дюжине шагов, словно из-под земли выскочил басмач, полуголый, в драных ватных штанах, с клочковатой бороденкой и истошно завизжал, вознося над головой кувшин, и что в нем – даже думать не хочется и так все ясно, да вот только времени нет ни… – а наконечник жезла уже налился ослепительно-белым и пылающий жгут, изгибаясь, уходит вперед и рассекает басмача чуть выше пояса и нижняя половина почему-то падает сразу, а верхняя продолжает висеть в воздухе, скаля в беззвучном уже вопле кривые зубы, наконец, тоже рушиться вниз и последним падает кувшин, с гулким хлопком сминаясь в бесформенную груду осколков… шиххх… удар чудовищной силы сметает нас со склона, и мы летим вниз, в пустоту и темноту. Прохладную и безмолвную, как ладонь сестренки-послушницы на лбу…

… и снова замер на привычном месте. Я извлек жезл до конца, «обнажил», как говорили у нас, крутанул в ладони, примериваясь, вгляделся в гипнотическое мерцание искорки в кристалле.

Это был не стандартный пехотный огнеплюй и даже не «паучья плеть», который мы пользовались «за речкой». Основное заклинание – «ледяной кулак» девятого уровня, морозно-дробящее действие, оч-чень эффективная штука – и второе «костяная ступка», применяется, в основном, против скелетов, но и остальным мгновенный переход всех костей в мучное состояние тоже маслом не кажется. Полностью заряженный кристалл на сто двадцать зарядов. Запасной хранился отдельно, в более защищенном месте.

Отличный «струмент», да вот только по улице его без нужды таскать ох как не стоит – по нонешнему времени. Разгул терроризма; античары висят чуть ли не на каждых дверях, а за одно хранение, про носку я уж не говорю, много чего обещано… по 117-ому смертному. И сказочка о самообороне тут не покатит. Это против кого же вы, батенька, обороняться собрались, а? Часом не 205-ого ли отдельного вампирского?

Я с тоской вздохнул, еще раз любовно провел ладонью по лакированным черным завиткам и спрятал жезл обратно в тайник.

Придется обходится тем, что власти предержащие, скрипя зубами, все ж таки доверили собственным верноподданным – холодным и огнестрелом. Огнестрел у меня, правда, тоже насквозь незаконный, патронный, но возиться каждый раз со всеми этими капсюлями да навесками – увольте. Когда на разборках, что ни день, в ход во всю идут боевые чары… нет уж, коли у меня есть деньги оплачивать сие удовольствие, я его иметь буду.

Спустившись в лавку, я обнаружил, что мой бывший сослуживец Шаррон-аэп-и так далее преспокойно восседал вовсе не в инвалидном, а в моем любимом кресле, обложившись моим же плюшевыми подушечками и листал какую-то книженцию, время от времени издавая мерзкое хихиканье. Знаю, это совершенно не по-эльфьему, но Шар это делает, и не спрашивайте меня, как. Его вот лучше спросите!

– Чего изволим почитывать? – осведомился я.

Шар немедленно перевернул книгу обложкой кверху. С обложки на меня уставилась вытаращенными буркалами очередная лубочная девица, оснащенная широченным мечом и двумя полосками ткани, по совокупной ширине самую малость мечу уступавшие.

– «Пьяные ежики Гора» – прочитал я вслух название эпоса. – Ну-ну. И много ежиков уже напластали? И кто следующий на очереди? Белые горячки Гора, надо полагать?

– Между прочим, чрезвычайно занимательно и поучительное произведение, – с истинно эльфийской чопорностью отозвался Шар. – Я всегда предполагал, что ваша раса страдает огромным множеством вагинальных фобий, но такого количества не мог представить даже в самых смелых выкладках. Ничего удивительного, что в вашем фольклоре отводится столько места страдания несчастных возлюбленных, не сумевших образовать полноценный союз. Наоборот, странно, что вы вообще ухитряетесь хоть как-то размножатся.

– Ой-ой, мона подумать, мона подумать! – возмутился я. – И про Эоланитаэль и Беолна тоже люди накатали, угу, свиток, на триста локтей. И все, что характерно, про страдания несчастных – как ты там выразился – не сумевших создать полноценный союз. Действительно, чего эта гордячка Эола ломалась столько времени? Шла бы сразу за Эгламиралиона, глядишь, все бы живы остались.

– Не тронь! – Шар сделал вид, что пытается выбраться из кресла. – Своими грязными лапами жемчужину эльфийского творчества! Что ты вообще в этом понимаешь, животное!

– Сами вы во всем виноваты, – огрызнулся я.

– Что-о?

– Я тут недавно этого, умную книжку прочел – там так и написано, черным по-белому.

На самом деле труд сей имел длиннейше-зубодробительное название «О влиянии ранне-эльфийских цивилизаций на пра-человеческие популяции и их дальнейшее» – вот чего дальнейшее, я уже не запомнил. Да и сам труд осилил едва ли на треть.

– Сидели бы мы, – вещал я, – простые обезьяны, в своих лесах, каждый на своей ветке, жрали бы бананы в две лапы и горя не знали. Так нет же, пришли всякие, мало того, что поесть не дали, так еще начали всякими палками да железяками размахивать…

– Древние эльфы, – подсказал заинтригованный Шар, – не знали железа.

– Ну, бронзовяками, – отмахнулся я. – Выгнали на равнину, а там всякая саблезубая нечисть бродит, так и норовит за бок цапнуть. Хочешь, не хочешь, пришлось сбиваться в стаи, брать в руки палку поострее и становится на задние лапы повыше, чтобы саблезуба в траве на расстоянии углядеть. А теперь, когда мы, слега подусовершенствовав палки, захотели вернутся назад в свои исконные леса, вы делаете еще более круглые глаза и удивляетесь – ах, как же так, да мы тут всегда жили!

– Забавная, однако, теория, – протянул Шар.

– А всей-то вашей заслуги в том, – продолжил я, – что ваших предков-лемуров кто-то крепко тряханул с лиан на пару сотен тысчонок лет раньше.

– Да уж, – усмехнулся Шар. – Вот узнать бы кто.

– И? – не удержался я.

– Пошли бы… – Шар встал и плавно, словно перетекая из одного положения в другое, потянулся. – Пошли бы и набили ему морду. Совместными усилиями.

– Времени у меня нет на такие глупости, – отрезал я. – Пойду проверять… эти… как ты их вчера окрестить изволил? Скворечники?

– С двойным дном, – кивнул Шар. – Ну… счастливо… коли не шутишь.

И вновь углубился в чтение.

Выходя из дома, я, по правде говоря, имел довольно смутное представление о том, что буду делать дальше. Шарить по «скворечникам» мне после вчерашних шараповских пророчеств было почему-то страшновато. Разузнать о Сумракове и Парамонове? – мысль, конечно, хорошая. Как отдельно взятая мысль. Практическое же ее выполнение, скажем так, упиралось… в отдельно взятые трудности. Из возможных источников информации примерно треть знали меня под настоящим именем, что делало даже косвенные вопросы типа «А слышал, как недавно этого хлопнули? Зуб даю, кто-то из наших» занятием весьма рискованным. Еще треть запросто могли сдать меня с потрохами или благочинию – а там еще, как ни странно, не перевелись индивидуумы вроде давешнего Зорина, способные прибавить одно к одному и получить при этом двойку, а не пять и три в периоде – или луневским. Последние же себя арифметическими подсчетами утруждать не станут. У них счеты особые, для окончательных вычислений.