Владимир Серебряков – Из Америки — с любовью (страница 25)

– Может, помните – в конце прошлого века была мода революции устраивать?

– Помню. – Эльза улыбнулась, и глаза ее вдруг вспыхнули ясной улыбкой.

– Помните, как несколько студентов его высочество Александра Второго взорвали?

– Конечно. – Девушка вздрогнула.

– Так вот, один из них был мой двоюродный дедушка. Младший брат его, кстати, тоже потом подался в борцы с самодержавием. В семнадцатом, сразу после немецкой революции, бежал в Германию, да там через два года и умер. А вот сестра их и есть моя бабушка Мария Ильинична.

– Ох, – Эльза сочувственно покивала. – И как вас только в управление взяли?

– Не моими стараниями, – ответил я. – Но эта не та история, которую мне хотелось бы вам поведать.

– Почему же?

– Может показаться, что я жалуюсь, – объяснил я. – А я не жалуюсь. Ни на что и никогда. Во всяком случае, всерьез.

– А почему? – снова спросила Эльза.

– Бесполезно, – коротко ответил я, оглядываясь.

С начала нашей беседы я не сводил взгляда с Эльзы, не обращая ни малейшего внимания на то, куда мы движемся. Теперь у меня появилось не столько время, сколько желание отвести взгляд. Мы стояли в парке, на склоне живописной Бастионной горки. Фонари таяли во мгле, и вечерний парк, будто выписанный бледной акварелью света по аспидно-черному фону, оставлял ощущение странной, жутковатой сказки, в которую мы ненароком забрели.

– Эльза… – слова давались мне со странным трудом. – Мы увидимся еще?

– Разумеется, – ответила девушка чуть приглушенным голосом.

Мы стояли рядом, глядя вниз, в просвеченную фонарями мглу. Я нашел кончиками пальцев ее руку.

– Эльза… – Мне хотелось сказать: «Вы прекрасны», но губы почему-то проговорили: – Я посажу вас на таксо. Думаю, ваша родня уже волнуется…

Придя в гостиницу, я долго не мог заснуть. Я стоял у окна, глядел, как гаснут в Верманском парке фонари, и на душе у меня было почему-то легко-легко. Так легко, как не было ни разу с того дня, как с моих плеч сорвали капитанские погоны.

Рига, 22 сентября 1979 года, суббота.

Анджей Заброцкий

Проснулся я, к собственному несказанному изумлению, на рассвете – снова ясном, не иначе к концу света. Так что к тому времени, как мне позвонил Щербаков, я уже успел не только встать, позавтракать, привести себя в божеский вид, но и воспользоваться элефоном и телефонным справочником, чтобы кое-что выяснить.

– Доброе утро, – приветствовал меня господин тайный агент.

– Доброе, Сергей, – жизнерадостно отозвался я.

– Да, доброе…

Я моргнул. Такого ответа я не ожидал никак. Да и вообще голос Щербакова звучал как-то странно. Расслабленно. Может, он вчера вечером… расслабился? Я попытался представить себе, каким образом может ублажать себя этот паладин Российской Империи, этот железный всадник. Пить? Нюхать кокаин? Развлекаться с девицами из портовых кварталов? Не верю. Ни в первое, ни во второе. Ни в третье – помню, когда я ему ничтоже сумняшеся предложил позавчера устроить экскурсию, его перекосило.

– В общем, Сергей, я нашел нам ученого-химика, – объявил я.

– Отлично, – ответил Щербаков с несколько натянутым энтузиазмом.

Да что с ним, в самом-то деле?

– Зовут его Мережинский Павел Корнеевич, – продолжил я. – Стар, опытен, от преподавания почти отошел. Сегодня он свободен – я проверил.

– Превосходно, – рассеянно отозвался Щербаков. – Вот к нему и поедем. Только знаете, Андрей…

– Что?

– С вашего позволения, я лучше сам позвоню ему, чтобы предупредить. Боюсь, ваша молодость его введет в заблуждение.

Ну правильно. Что еще ожидать, когда при первом взгляде на меня умудренные жизнью старцы бормочут «Молодо-зелено»?

Когда я подбирал своего напарника у «Ориента», Щербаков уже пришел в себя. Расспрашивать его о причинах столь странного утреннего поведения я не рискнул.

Рига, 22 сентября 1979 года, суббота.

Сергей Щербаков

Удивительно милый нам попался профессор. Чем дальше, тем меньше он мне нравился. Похоже, Россия становится страной благостных старичков. В общем-то, такое положение вещей у нас не новость – еще во времена Московского княжества бояре кичились старшинством. Не умом, не умением – старшинством. Слово-то какое. Кто старше, значит, тот и прав. Кто это из знаменитых французов бросил походя, что опыт зрелости есть заменитель ума, значительно слабеющего с возрастом?

Впрочем, обвинить профессора Мережинского в старческом маразме не поворачивался язык. Он беспрерывно пододвигал к нам мисочки и вазочки, выставленные на стол домоправительницей, хитровато подмигивал, сиял в свете электрических канделябров лысиной в венчике бумажно-белых остатков шевелюры и, не успевая прихлебывать стынущий чай, сыпал байками из жизни студентов-химиков. Истории попадались действительно смешные, и рассказывал их профессор со смаком. Особенно мне понравился «сказ о том, как студент-химик хлорацетон получал». Заброцкому пришлось объяснять, что есть хлорацетон, я уже знал – по долгу службы. Слезогонные средства, особенно те, что нетрудно наварить дома, относятся к моему ведению. Этот самый студент колбу с полученным продуктом от излишнего усердия понюхал. Прочитал, видите ли, что указанный химикат «обладает специфическим запахом». От могучего студенческого чиха колба упала на каменный пол, и факультет пришлось эвакуировать.

Насторожился я, когда в потоке анекдотов промелькнула история, мне уже знакомая – «сказ о том, как лаборант крышку центрифуги плохо привинтил».

– Стоп! – резко оборвал я разговорчивого хозяина. – Вы уж простите, Павел Корнеевич, что перебиваю, но уж больно меня ваша история заинтересовала.

– А что? – спросил в свою очередь профессор.

– Да, видите ли, уже попадалась мне такая история из жизни. Только совсем в другом месте и в другое время. Вот и интересно мне – часто ли такое случается?

– Не то чтобы очень, – ответил профессор. – Сущее, государи мои, разгильдяйство, если вы меня спросите. Центрифуга – она же не игрушка, крышку прикручивать надо плотно, а то пойдет гулять от стены к стене.

– Значит, нечасто, – повторил я. – И сама собой она отвернуться не может?

– Да помилуйте! – всполошился профессор. – Так и до смертоубийства недалеко.

Значит, не случайно отвернулась крышка в лаборатории фон Садовица этой весной. Не случайно.

– Или убило кого? – озаботился господин Мережинский, отставляя чашку.

– Да нет, господин профессор, не убило, – покачал я головой. – Мы к вам вообще-то совсем по другому делу.

– Я весь обратился в слух, – напыщенно проговорил Мережинский и заговорщицки улыбнулся.

– Недавно в ваших краях… э… погиб один видный ученый, приезжий… – начал я.

– Это профессор фон Садовиц? – перебил меня Мережинский. – Как же, как же. Наслышан. Ужасная трагедия. Так нелепо, так дико…

– А вы его знали? – удивился Заброцкий.

– А как же! – обрадовался старичок. – Каждую осень он к нам приезжал последние лет двадцать. Мы с ним весьма сдружились. Только подумать – всего неделю назад сидели мы с ним, пили чай…

– А когда вы его последний раз видели? – насторожился я.

– В прошлую субботу, – с охотой ответил профессор. Значит, за день до убийства.

– Я к нему часто заходил, благо служба мне теперь не мешает, – улыбнулся Мережинский – Во вторник как раз собирался… – Улыбка его погасла.

– Скажите, не встречался ли вам вот этот человек? – Я вытащил из портмоне и показал профессору фото Гильермо Мартина.

Мережинский повертел квадратик плотной бумаги в руках.

– Да, кажется, встречался. Правильно, – решительно заключил он, – встречался. Предвидя следующий ваш вопрос, Сергей – можно просто Сергей, вы ведь по сравнению со мной совсем еще юноша?.. – расскажу, как он ко мне явился.

Профессор принял лекторскую стойку, а мы с Андреем обратились в слух – уже серьезно.

– Знаете, когда он появился на пороге, я страшно обрадовался. Нечасто мне приходилось встречаться с гостями из экзотических стран вроде Мексики. Да и представился он о так расплывчато, что мне – убей бог, не пойму, как показалось, будто он мой коллега, химик. Потом оказалось, что он больше физик. А еще позже выяснилось, что он вовсе не ученый, но я бы его и без того выставил.

Мы подняли брови.

– Не понравился он мне, – объяснил профессор. – Когда столько лет со студентами имеешь дело, опыт помогает. Сразу видишь, кто талант, кто болван, а кто вроде и хороший человек, но вот ученого из него не выйдет. А этот… Было в нем нечто отталкивающее. И все-то он меня расспрашивал, что, да как, да почему и зачем. А ведь я о нем почти ничего не знаю.

– А о чем именно он вас расспрашивал, Павел Корнеевич? – поинтересовался я вполголоса.

– О фон Садовице, – без колебаний ответил профессор. – Сразу и не поймешь, а каждый вопрос в одну сторону смотрит. Особенно исследования коллеги фон Садовица его интересовали.

– Какие исследования? – насторожился я.

– Комплексов рутения, – ответил Мережинский недоуменно.

– Что-то я вас не пойму, господин профессор, – усомнился Заброцкий. – Если этот тип вовсе не ученый, то зачем ему комплексная химия?