Владимир Сербский – Третий прыжок с кульбитом и портфелем (страница 4)
Следующую фразу, после паузы, она прочитала упавшим голосом:
— Темно-зеленый цвет говорит о лживости, эгоистических замыслах, ревности и обмане.
— Можешь успокоиться, ревнивый мой сердечный друг, — в попытке взъерошить ауру, Анюта провела рукой над Вериной головой. — Нет здесь темноты, чистая зелень. А у меня какой цвет, Антон Михалыч?
— А ты, Анька, желтая… — опередив меня, Вера тихонько захихикала. — Боже мой, чистый цыпленочек!
— Да? И что говорит наука? Верка, не тяни, а то получишь!
Вера вредничать не стала:
— У тебя желтый с оранжевым отливом, так что ищем оба… Ага. Желтый цвет ауры указывает на здоровье и сильные эмоции. А оранжевый цвет говорит об активности, уверенности в себе и жизненной силе.
— Тоже мне, откровенье, — фыркнула Нюся. — А то по мне без нимба не видно?
— Сплюнь, — посоветовала Вера. — Слушай дальше. Люди, у которых доминирует желтый цвет — дружелюбны, веселы, открыты и обладают живым умом. Они вполне способны о себе позаботиться, всегда готовы узнавать что-то новое, и стараются не переживать по пустякам. Люди с устойчивой желтой аурой игривы, добры, оптимистичны и часто привлекательны для противоположного пола.
— Ясное дело, — Анюта горделиво повела головой. — Я такая!
— Присутствие желто-коричневых оттенков в ауре говорит о том, что человеком владеет лень. Он плывет по течению и ничего не хочет менять в своей жизни. Таких людей очень сложно в чем-то переубедить, пока они сами не захотят что-то изменить. Если у них рыжие волосы, они страдают комплектом неполноценности. Коричневый цвет — это алчность, отчаяние и депрессия.
— Погоди, ты ничего не говорила о коричневых оттенках в моем нимбе! — возмущенно воскликнула Нюся.
— А у тебя и нет, — Вера хитро прищурилась. — Но имей в виду. Стой, а почему над Дедом не видно ауры?
— Видно, — не согласилась Анюта. — Только еле-еле — она белая. И серебрится, как благородная седина.
— Точно… Ну-ка, ну-ка, — Вера нырнула в телефон. — Ничего себе! Белая аура характерна для человека, пришедшего из другого мира, то есть относящегося к другому измерению.
— И чего странного? — пробурчал Антон. — Так и есть. Пришел, увидел, наследил. Читай дальше!
— Принято считать, что «белые» люди находятся под защитой ангела— хранителя, а потому им не страшны любые негативные воздействия извне, жизненные невзгоды и неурядицы. Редко встречаются люди с бело-серебристой аурой. Такой цвет свидетельствует о непоколебимости и воле. Серебряные вкрапления в белую ауру также могут означать астральные путешествия: принято считать, что серебряные нити соединяют физическое тело с астральным.
— Ничего себе… — пришло время удивляться и мне.
— Белый цвет — это цвет отстраненности от мирских забот и чистой духовности. Характерен для монахов и отшельников. Однако необходимо принимать во внимание, что белый цвет в ауре может быть следствием не просветления, а медитации.
— Понятно, — пробормотал Антон. — Скоро Дед в монахи пострижется. Так что, девоньки, торопитесь, пользуйтесь скорей. А вот интересно, до меня сегодня очередь дойдет?!
Глава четвертая, в которой дребедень целый день: то тюлень позвонит, то олень
В семидесятых годах советская власть крепчала, и благосостояние советского народа росло. Особенно ясно это виделось в Москве, с высоты птичьего полета или с Ленинских гор — заслоняя пейзаж, строительные краны торчали частым гребнем. Многоэтажные дома росли как грибы, и не все они были безликими панельками, изредка попадались такие же безликие кирпичные.
Отдельными островками высились ведомственные здания. В областных центрах обкомовскую девятиэтажку белого кирпича народ ласково прозывал «дворянское гнездо», москвичи же номенклатурное жилище величали проще: «генеральский дом». В отличие от сталинок, воздвигнутых в неоклассическом стиле, «генеральские» дома внешне мало отличались от обычных кирпичных «брежневок».
И если послевоенные строения бросались в глаза на центральных магистралях и площадях, являясь архитектурными достопримечательностями Москвы, то новые «генеральские» дома, выглядевшие снаружи утилитарными коробками в стиле функционализма, тихо прятались среди обычной застройки. Помпезные излишества вроде портиков, арок и шпилей ушли в прошлое, главное было внутри. Как говорится, не суди об арбузе по корке, потому что внешний блеск — ничто по сравнению с внутренней красотой.
Восторг новой красивой жизни теперь выражался в добротных полуметровых стенах, высоких потолках, большой кухне и специальной келье для прислуги. В подъезде, отделанном ракушечником, сидел консьерж, на лестничных клетках стояли цветы, а лифт блистал зеркалами. Следует упомянуть и недостатки — в «генеральских» домах не было подземной парковки. Отсутствие паркинга объяснялось не партийно-советской скромностью, а отсутствием собственной машины. Логика здесь проста: глупо тратиться на личный транспорт, неразумно — при наличии служебного авто с прикрепленным извозчиком.
Столица развивалась вместе со страной, поэтому в жилье остро нуждались министры, депутаты Верховного Совета СССР и партийные начальники. Их количество постоянно росло, причем такими темпами, что для руководства страны Управление делами ЦК КПСС затеяло собственное жилищное строительство.
Применяя марксистко-ленинское учение, передовые строители додумались до клубного принципа — за крепким забором создавался собственный микромир с зеленым двориком и прочей инфраструктурой. Гостей на территорию допускали, но после звонка хозяевам и проверки вооруженной охраной.
Цековские дома возводились из отборного кирпича с железобетонными перекрытиями, по индивидуальному проекту. Внутренняя планировка отличалась большим холлом и кухней размером со столовую, а количество комнат иногда доходило до восьми.
Такие дома считались круче «генеральских», и получили ласковое прозвище «цекашки». Здесь высота потолков составляла не менее чем три двадцать, причем мерили не в чистоте, а от паркета. Обыденностью являлись два санузла, просторная ванная, постирочная, гардеробная и огромные лоджии.
Член Полибюро, председатель Комитета партийного контроля, Арвид Янович Пельше жил в доме еще более непростом — для членов Политбюро строили лучше и помпезнее, не забывая такие бытовые мелочи, как камин в гостиной.
Подъезд здесь был отделан мрамором, рядом с консьержем дежурили серьезные парни из Девятого Управления КГБ, а под подземной парковкой располагалось бомбоубежище. Сплетники утверждают, что из такого дома можно было выйти в метро, а то и в «Метро-2».
К почтовому ящику в вестибюле Арвид Янович не ходил — необходимости в этом не было. Специально обученные люди забирали личную корреспонденцию прямо из отделения почты. Его домашний адрес мало кто знал, но личные письма все-таки изредка случались. Помощники их читали, отправляли по инстанциям, где четко «реагировали», а потом готовили ответ. Но и ответы Арвид Янович видел редко — машина работала сама, лучше отлаженного швейцарского механизма. Впрочем, дома он только ночевал, вся жизнь проходила на работе. И вот сейчас в папке «входящая корреспонденция» лежал листик машинописного текста. Материал убойный, подлежащий немедленному перемещению в «особую папку». Из короткого текста вытекало, что загадочно пропавший сотрудник Международного отдела ЦК КПСС товарищ Седых жив и здоров, и даже готов поговорить при личной встрече. Но позже, и исключительно с товарищем Пельше, поскольку обладает информацией высокой секретности.
Пройдясь по просторному кабинету вдоль длинного стола, Арвид Янович зашел в комнату отдыха. Здесь было тесно, но уютно — привычная кушетка, маленький столик, удобное кресло. Из древнего холодильника он достал бутылку боржоми, поискал глазами открывашку. Электрический ледник «Генерал-Электрик» стоял в углу еще с довоенных времен, однако морозил без устали, как молодой.
Наблюдая за пузырьками, бегущими по стенке хрустального стакана, Пельше задумался. Загвоздка, которую обозначил товарищ Седых в коротком письме, называлась «мемуары». Острая как нож, проблема вытекала из исчезновения сотрудника Международного отдела вместе с документами. И какими документами! А если произойдет утечка?
Совсем недавно здесь, в этом кабинете, состоялась крайне неприятная беседа с Хрущевым. Вместо простого занятия, вроде выращивания цветочков, бывший Первый секретарь ЦК взялся на даче за микрофон, чтобы излить душу магнитофону. И каким-то образом эти записи оказались на Западе, где их тут опубликовали в журнале «Лайф» под броским названием «Воспоминания Никиты Сергеевича Хрущева». А следом и книга вышла, «Хрущев вспоминает».
Нет, каков гусь, а? Пенсионер союзного значения… Мало того, что партийные и государственные секреты выдал врагам, так еще и открестился: я не я, и книга не моя. Навет, мол, и провокация. Хотя важен сам только факт, по сути, предательства! Большего политического ущерба представить сложно. Ну вот кто его за язык тянул? Сказали же русским языком: помолчи. Так нет: «не могу, это мое право. Мы политические деятели. Я умру». Тоже мне, пророк нашелся. Да мы все умрем! Жаль, что Комитет партийного контроля к смертной казни не приговаривает.
Товарищ Андропов тоже хорош — не уследил. На казенной даче всего двое ворот, и оба под охраной КГБ. Казалось, муха не пролетит. Ан нет, пролетела вместе с нетленным шедевром. Скорее всего, воспоминатель переправил записи через сына.