Владимир Семенов – Военкомат (страница 17)

– Из того немногого, что удалось прочесть – это фамилия. Малыгин, Малыхин или Мальгин, середину фамилии не разобрать. Имя Се…, и еще буквы Ив, город Теи…, и еще цифры 17 или 77. Вероятно номер дома, улица не читаемая, вы проверьте по вашим учетным данным, пожалуйста…

Я записал в рабочую тетрадь все, что он мне продиктовал и согласился, что «Ив» может означать Ивановскую область, а город «Теи» наш город Тейково.

– Еще раз ваше имя-отчество, напомните, пожалуйста, – попросил я.

– Игорь, можно без отчества.

– Игорь, – сказал я, – медали «За отвагу» в войну, кажется, номерные были…

– Да, до 1947 года были номерные…

– По номеру медали можно установить бойца.

– Реверс медали тоже поврежден, не все цифры номера можно разобрать, но в принципе да, можно. Но тут такое дело… устанавливать нужно через наградный отдел Подольского архива министерства обороны, а это процесс небыстрый.

– Боец дольше ждал, когда его найдут, – сказал я.

– Я просто не договорил, – сказал поисковик, – если родственники не найдутся до 22 июня, то все найденные останки будут захоронены в братской могиле.

– Многих подняли? – спросил я.

– Да, – лаконично ответил поисковик и добавил, – почти все или без медальонов, или с пустыми медальонами, а в тех, что не пустые, чаще всего нечитаемые сведения. Ну это понятно, никто же не рассчитывал, что солдат будут искать 50 с лишним лет.

– А почему медальоны пустые?

– Из суеверия. Многие считали, что смогут обмануть смерть, если в смертном медальоне не будет о них сведений.

– Других документов не было? – спросил я.

– Не было. Но если он погиб, как мы думаем, весной 42, то у него могло их и не быть. Красноармейские книжки ввели в конце 41 года, и не все успели их получить.

– А как вы устанавливаете дату гибели солдат?

– Если время позволяет, запрашиваем выписки с приказами по личному составу в архивах, а в основном по известным датам боев. Здесь, в районе поселка Мга был Невский пятачок… слыхали?

– Очень смутно, – признался я, – только что он был.

Мы договорились с поисковиком, что он позвонит через неделю и, если мы родных бойца найдем, останки по воле родственников можно будет доставить на родину, а нет, 22 июня в день, ставший с этого года Днем памяти и скорби, воина захоронят в братской могиле, как неизвестного солдата. Я спросил, как его найти в случае необходимости, в ответ он назвал телефон их военно-поискового общества в Санкт-Петербурге, а если очень срочно, есть телефон администрации Мгинского городского поселения, но они (администраторы) очень не любят, когда звонят и просят найти поисковиков…

…Звонок в дверь ворот. Спросил по переговорному устройству, кого принесло в субботний полдень, оказалось, заместителя военного комиссара подполковника Тимофеева. Ну, с ним-то все понятно, не знает, куда себя деть в выходной. Он и со службы уходит последним, спешить ему некуда. Жил Сергей Вячеславович один в съемной квартире где-то на Комовских улицах, и частенько засиживался на рабочем месте, а то и вовсе оставался там на ночевку. Выйдет в город где-нибудь перехватить съестного и назад, к своему компьютеру. Его семья жила в Александрове, Владимирской губернии и жила там все шесть или семь лет, пока он служил в нашем военкомате. Что было тому причиной я не знал, а может и знал, да забыл. Да и неважно это. Человек он был неплохой, без особых заскоков, довольно прост в общении и не дурак выпить. Иногда (нечасто) на него нападало служебное рвение, тогда он вспоминал, что является заместителем военного комиссара. Пару-тройку дней он грузил военкомат мобилизационными задачами, злился, что никто в восторг от этого не приходит, потом ему надоедало, и он снова забивался в свой кабинет.

Я надел ремень с кобурой и пошел открывать.

– Ты пуховую ферму тут открыл? – спросил он, когда мы по птичьим перьям шли в дежурку.

– Диверсия бабки Поли, – ответил я.

Я довел ему утреннюю сводку боевых действий с бабкой Полиной и рассказал о своем контрударе.

Он пожал плечами.

– В последний раз, когда я дежурил, она вызвала на наш адрес одновременно саперов и пожарку. Я час от них отбивался, доказывая, что у нас ничего не взрывалось и не горит, – рассказал Сергей Вячеславович.

Посмеялись.

– Перья в почтовый ящик – это ты зря, – заметил Тимофеев, – это тоже мелкое хулиганство. Лучше бы вызвал милицию.

– Ты же знаешь, что они ее боятся больше, чем бандита Япончика, – возразил я, – помнишь, что они сказали, когда мы их вызывали в последний раз? Когда она захватила Марчака в заложники в его кабинете и требовала возврата к социализму? Не помнишь? Они ответили, дайте ей все что она просит, только не бесите. Хорошо уборщица Пшеничнова тогда зашла к нему мыть полы и вдвоем они с помощью швабры от бабы Поли отбились.

– Помню, – буркнул Тимофеев, – ладно, воюй тут дальше, я пойду займусь мирным трудом.

Он взял тубус с ключами от мобилизационного кабинета и пошел по лестнице на второй этаж…

…Утром 3 июня я до совещания зашел к военному комиссару полковнику Марчаку и доложил ему о найденном поисковиками медальоне.

– Ты главное мне отправку контрактников не сорви, – сказал комиссар, – а родных через 55 лет найти почти невозможно, если они, конечно, каким-то чудом не живут там же, где жили до войны. Проверь по книге призванных по мобилизации…

Мы обсудили с ним указ президента Ельцина о комплектовании армии на профессиональной основе с весны 2000 года и отмене с этого срока призыва на военную службу, причем комиссар твердо стоял на позиции, что этот указ не будет реализован не то что в 2000 году, но в обозримом будущем тоже. Правда он оговорился, что дальше, чем на 10 лет вперед, он обозреть не может.

Я вернулся в свое 4-е отделение и вызвал Ирину Дмитриевну Гаврилову. Я обозреватель похуже военкома и в моем обозримом будущем, которое у меня никогда не простиралось далее суток, была куча дел, к которым теперь добавился еще и розыск родственников погибшего воина.

Рассказал Ирине Дмитриевне про медальон бойца. Она не обрадовалась, но спустя два часа пришла, держа, как градусник под мышкой толстую тетрадь.

– Малыхин и Малыгин в книге есть, но один Иван, другой Петр. Малыхин погиб в 41-м под Москвой, извещение вручено жене, по Малыгину отметок нет.

– А Мальгин есть?

– Мальгина нет.

– Ладно, – сказал я, – проверим Малыгина. Адрес какой?

– Поселок Нерль, – посмотрела в свои записи Ирина Дмитриевна.

– Значит, не он, – вслух подумал я, – в медальоне тейковский адрес.

– Не обязательно, – сказала Гаврилова, – мог призваться из Нерли, а адрес указать тейковский. Может семья переехала или еще что, может сам в Нерли жил, а мать в Тейкове, ее и указал. Да мало ли…

– Имя Петр не подходит, в медальоне первых две буквы – Се. Сергей, Семен, Серафим.

– Имя не подходит, – согласилась Гаврилова.

– На всякий случай позвоните в Нерльскую поселковую администрацию, может что-нибудь подскажут по нему.

– Хорошо, – сказала Ирина Дмитриевна и пошла к выходу. Но на пороге обернулась.

– По Мальгину…, – сказала она, – он ведь мог уже служить в армии на начало войны…

– Мог, конечно, – кивнул я. – Вы хотите сказать, что в таком случае в книге призванных по мобилизации его и не должно быть?

– В том и дело, – подтвердила она. – У нас уже был такой случай. Нужно было подтвердить призыв человека по мобилизации, а в книге нет. Потом выяснили, что он призван в Красную Армию в 40 – м году. Причем выясняли через ЦАМО (центральный архив министерства обороны) в Подольске, у нас в военкомате эти приказы не сохранились.

– Понятно, – задумался я, – а что если… проверьте, пожалуйста, по книге учета погибших и пропавших без вести. Выдавалось ли кому извещение на Мальгина.

– Проверю, – ответила Гаврилова и ушла.

Не успел я согнать с лица задумчивое выражение, как ко мне зашла Наталья Владимировна Шорина. Впрочем, я знал, что она зайдет, поскольку готовила двух наших контрактников, Губина и Солнцева к отправке на сборный пункт области в Иваново. Сразу после обеда мне их пришлось туда сопровождать. Такой принцип работы с контрактниками был установлен недавно и не сказать чтобы сильно кому-то (включая самих контрактников) нравился. Раньше, еще год назад, контрактники уезжали на сборный пункт самостоятельно, но с началом первой чеченской кампании, контрактники, собирающиеся на войну, были приравнены к детям, только научившимся ходить и которых нужно до сборного пункта вести, держа их за руку. Ладно, довели. Но и дальше нельзя спускать с них глаз. Считалось, что, если отвернуться, будущий контрактник немедленно зальет в себя ведро водки, будто для превращения в контрактника человеку нельзя быть трезвым. Со стороны кажется, ну и что? Напился, ну и вали обратно домой, ты же не призывник, который в армию должен попасть обязательно, а всего-навсего кандидат на контрактную службу. Нет, ребята, никаких вали! Потому что есть план отбора по контракту со всем вытекающими…

Эти два парня на пьянчуг были не похожи, оба возраста за 30. У обоих причины были схожи – нужда. И Губин, и Солнцев были деревенскими мужиками, единственными кормильцами в семьях. Работали в своих совхозах водителями, особого горя не знали, пока их совхозы не развалились и работы не стало. Почти все наши контрактники шли в армию по такой же причине, романтиков мало было.