Владимир Семенов – Студенты (страница 10)

– Да, пацаны, забыл вам сказать… На желтый кабель не наступайте – мастер сказал, иногда пробивает…

В пять утра, спустя семь часов с начала смены. Приземлившись, Женька – кроткая душа, ответил:

– Напомни завтра.

С минуту мы, включая Керенкера, хохотали, свалившись на тележки… Только с получением денег Серега Керенкер справился без фокусов. Хотя нет, с фокусами. Он остался дожидаться открытия кассы, а мы уехали в общагу переодеваться и оттуда в институт на лекции. Так что до обеда мы его не видели, а когда приехали с занятий, Керенкер грустно поведал нам, что по субботам, не говоря уж про воскресенья, касса не работает. Все погрустнели, а я стал подсчитывать, на сколько мне хватит оставшихся двух рублей. Я потратил в институтской столовой вместо стандартных 50 копеек на комплексный обед целый рубль, потому что решил, что с дополнительной пятеркой рублей можно почувствовать, каково оно – быть на уровне Ротшильда. Я набрал вкусностей, от которых, пока их уничтожал, чуть не лопнул. …Подсчет мелочи после обеда показал, что от голода не помру, но конкуренцию с Ротшильдом надо прекращать. В понедельник Керенкер, вместо занятий сгонявший на Меланжевый, наконец, привез долгожданную денежку. Нашел каждого из бригады и вручил по новенькой, хрустящей бумажке голубоватого цвета с изображением Спасской башни Кремля. Пожал каждому руку (во всяком случае, нам с Витькой пожал) и сказал, мол, обращайтесь, если понадобится что-либо организовать или возглавить… …После субботних занятий, а они закончились в 11 с минутами, я спросил у Витьки, работает ли по субботам «Дом быта» на Фридриха. Витька ответил, что работает.

– Тогда сейчас рвем в общагу, забираем у Носа деньги, и я бегу в часовую мастерскую.

Витька план одобрил, но предупредил, что сопровождать меня туда не сможет, поскольку в городе проходит ряд мероприятий, на которых его присутствие обязательно. Я ответил, что уже достаточно взрослый и даже через день бреюсь, поэтому надеюсь дойти до «Дома быта» и без него. На этом мы прения закончили и, веселые, поехали в родную общагу. А там, как уже известно, Керенкер разнес мои планы в клочья. И Витькины, кстати, тоже… Я все равно решил сходить в этот самый «Дом быта», чтобы хотя бы убедиться, что часовщик там действительно есть. Витька, чье обязательное присутствие на упомянутых им мероприятиях перешло в категорию факультативного с оттенком нежелательного, объявил, что пойдет со мной. – У меня еще много дел на сегодня, – пояснил он, – но все вечерние.

– Пошли, – согласился я. Ходу там было минут на 10–12 прогулочным шагом, и скоро мы уже рыскали по трем этажам «Дома», разыскивая часовую мастерскую. Нашли химчистку, прачечную, парикмахерскую, фотоателье, ремонт одежды и обуви, ремонт бытовой техники. Не нашли только часовую мастерскую.

– Ну и где она? – спросил я Витьку, когда мы, оббежав весь «Дом», вернулись на первый этаж. Витька пожал плечами. Потоптавшись в фойе первого этажа, мы зашли в парикмахерскую, а потом в прачечную. В обоих местах на вопрос, где тут часовая мастерская, нам ответили: «Там». При этом указывая в разных направлениях. Выйдя из прачечной в полной уверенности, что часовая мастерская – это глубоко законспирированная организация, куда без пароля и двух рекомендаций не попасть, мы вдруг углядели в стене крошечное оконце с такой же крошечной табличкой, надпись на которой можно было прочесть, только если у вас с собой есть лупа. Заинтригованные, мы подошли поближе и, обладая орлиным зрением, прочли: «Ремонт часов». Оконце было закрыто. Для тех, кто не понял, что оно закрыто, на фанерке, закрывающей оконце, кнопкой была пришпилена бумажка со словом «Закрыто».

– Закрыто, – сказал Витька на тот случай, если я все равно не понял, что мастерская закрыта. Я ответил, что сам вижу, но, как любой советский человек 80-х, получивший трехкратное подтверждение, что то, что мы искали, закрыто, я постучал согнутым пальцем по фанерке. Фанерка со скрипом отворилась, и оттуда высунулся нос, по своим габаритам не уступающий Керенкерскому. Я бы подумал, что это и есть Керенкер, если бы не знал, что тот в общаге. Нос принадлежал другому человеку, но, если бы кто-нибудь сказал, что это дедушка Керенкера, я бы не стал спорить.

– Ну? – спросил нос.

– Часы можно сдать в ремонт? – спросил я.

– Написано же: закрыто, – сказал дедушка Керенкера. – Читать умеешь? – В понедельник будете работать? – спросил я.

– В понедельник нет, – подумав, ответил дедушка, – приходи во вторник. К девяти. И фанерка захлопнулась.

– Во вторник он работает, – пояснил мне Витька. Может, он думал, что я глуховат.

– Слышал, – буркнул я.

– Пошли в «Пассаж»?

– Пошли.

До «Пассажа» мы не дошли, потому что, проходя мимо «Современника», прочитали афишу, что здесь идет фильм «Тегеран-43». Решили, что «Тегеран» нужней и пошли в кино. Мне фильм не понравился, как сейчас принято говорить, «не зашел». Я так и не понял, почему Ален Делон, наверное, главная европейская звезда кино тех лет, играет в фильме эпизодическую роль. Денег на более серьезную роль для него у «Мосфильма» не нашлось, что ли? А Витьке фильм показался вполне ничего…

…В воскресенье я от нечего делать решил прогуляться к «Пассажу» и посмотреть, что с часами там. Мы иногда заходили в этот, по нынешней терминологии, «торговый центр», а тогда просто «универмаг». И назывался он как-то иначе, а почему его прозвали «Пассаж», никто не знал. «Пассаж», если я ничего не путаю, означает эмоциональную реплику или, если в музыке, быструю смену одного ритма на другой. Впрочем, может, это слово имеет и другие значения, всех их не упомнишь. Там был комиссионный магазин (комок), где стояли импортные магнитолы. На них мы и ходили любоваться. Помню, сверкали там «Sharp» и «Sony» с множеством ярких лампочек и стоившие 1200 и 1500 рублей соответственно. Мы подсчитывали, сколько ночей на текстильных фабриках нужно катать вату, чтобы купить эти японские машины, и приходили к выводу, что столько ваты в городе нет. Оглядываясь, уходили и обещали себе, что когда-нибудь и у нас будет такая техника…

«Пассаж» не работал. На стеклянных дверях изнутри висела табличка с наиболее часто встречающимся в магазинах словом – «закрыто». Почему и на сколько закрыто, никто в те времена не пояснял. Закрыто, и все. Может, навсегда, а может, через пять минут высунется рука и повернет табличку другой стороной – «открыто». Я эти пять минут постоял возле двери, наблюдая, как народ подходит к дверям. Народ читал табличку, все равно дергал дверную ручку, спрашивал меня, когда откроют, и, получив уклончивый ответ, уходил. Но уходили не все. Некоторые, заподозрив по моему поведению, что не иначе сейчас выбросят какой-никакой дефицит, кидали якорь поблизости. Через пять минут я ушел.

…Теперь про понедельник. То, что это тяжелый день, знают все, кроме нашего деканата. Вернее, деканат тоже знает, но пришел к выводу, что для таких бездельников, как мы, он (понедельник) все равно не настолько тяжел, как им хотелось бы. И утяжелил его следующим образом: все перваки, кто имел две и более задолженностей, были приглашены на дружескую беседу за чашкой чая в деканат к 12-ти часам. Наша группа явилась в полном составе. У меня было как раз две пробоины – по вышке и, до сих пор смешно, по немецкому языку. Немецкий у нас вела Марина Сергеевна, молоденькая выпускница универа, больше похожая на прилежную восьмиклассницу, чем на преподавателя. Я не удивился бы, если бы она приходила на занятия с двумя бантами на двух косичках и горько плакала, если пришлось бы кому-то ставить четверку вместо пятерки. Как ее можно было принимать всерьез? Мы до поры и не принимали. Дружно смеялись над ее манерой вести занятие. Ей втемяшилось в голову, что мы все уроженцы Берлина и на ее уроках должны забыть русский язык и лопотать только по-немецки. О чем-то чирикала все два часа, мы переставали ее понимать со второй минуты, поэтому, кто во что горазд, занимались своими делами. Я играл в морской бой или крестики-нолики с Витькой или с Юркой Кулешовым, Ленка Ванина вышивала салфетку, кто-то вообще дремал, положив перед собой листок с надписью «Не беспокоить». Очень скоро выяснилось, что эта восьмиклассница свирепа, как Комодский варан, и в журнале контроля успеваемости накидала нам по мешку двоек… Да Бог с ней, не о ней речь, а о серьезном разговоре в деканате. У ребят, вообще-то, были задолженности в более тяжелой форме, по начертательной геометрии, по физике, по той же вышке и – самое страшное – по истории КПСС (Коммунистической Партии Советского Союза). С моей точки зрения, немецкий язык был не тот предмет, из-за которого могли вытурить из института (кстати, я ошибался – такие случаи были), и опасаться нужно было только вышку. Да и там я ходил к преподавателю Кларе Давидовне Затуловской на дополнительные занятия и по ее отношению ко мне чувствовал, что тройка от меня не уйдет. Поскольку в каморке Марка Романовича Шингарева вся 12-я группа не помещалась, он отконвоировал нас в кабинет напротив деканата.

– Значит, так, граждане хулиганы, алкоголики, тунеядцы, – улыбаясь, сказал Марк.

Эта улыбка в заблуждение никого уже не вводила. Наслышаны были про его улыбку. Самая добрая из этих улыбок была, когда он на прощание махал ручкой отчисленному из института студенту.