Владимир Савченко – Пятое путешествие Гулливера (страница 18)

В небе глазами мы различаем около трех тысяч звезд — внизу же я видел десятки тысяч; и расположение их, и блеск соответствовали картинам, видимым только в телескоп. Между тем, ни в академии, нигде я не видел здесь телескопов. Откуда же знают?..

«Орион» приблизился в вальсе. «Моя клиентка, — шепнул тесть, — жена торгового министра, первого хапуги острова, Мартенсита фон Флик. Хороша работка, а?» — «Послушай, познакомь!» Мы спрыгнули, пошли рядом вдоль стены. Имельдин представил меня рослой и обширной телом даме. Похоже, что и мой вид взволновал ее: она повела янтарным плечиком, головой, приливом крови обозначила привлекательные места, правда, лишь с тыльной стороны, чтобы не заслонить свои «звезды» от ведущего.

— Как вы прекрасны! — восхищенно сказал я. — Никогда не видел такого богатого, подробного и точного Ориона. И откуда только вы все это взяли?

— Ах, бросьте! — мелодично ответила Мартенсита. — У моего благоверного хватит еще на три таких «Ориона».

— Да, но откуда вы узнали, что все звезды расположены именно так? — настаивал я.

— Как — откуда? Как это откуда?! — непонятно почему вдруг взбеленилась дама, бросила Имельдину: — Он что у вас — совсем?! — и резко, рискуя нарушить плавный ход светил, отошла.

Я двинулся было за ней, но тесть крепко взял меня за руку.

— Ты что, действительно «совсем» — задавать такие вопросы! — и потянул меня обратно в нишу.

— Но… что я такого сказал?! — недоумевал я, когда мы вернулись на свое место.

— Как что? А тебе понравилось бы, если бы кто-то спросил о таком деле Аганиту?

— О каком деле?..

Но тут нас отвлек новый эпизод, тесть не успел ответить. В «Большой Медведице», которая как раз перемещалась неподалеку, «звезды» вдруг нарушили фигуру: две самые крупные, «а» и «р», более не образовывали прямую с «Полярной» дона Реторто, а круто пошли вниз. «Медведица» издала неподобающий обстановке звук и, расталкивая другие «созвездия», кинулась к выходу. За ней устремились две прозрачные тени, видимо, из охраны. В павильоне возникло смятение, но министр-церемонимейстер энергичными жестами переместил на пустое место несколько второстепенных «звезд» из внешнего круга, расположил их сходной фигурой. И вальс продолжался.

— Ой-ой! — сокрушенно хлопнул себя по бокам Имельдин. — Говорил же я ей, что не удержит!.. Ну-ка, подсади меня.

Я помог ему взобраться на стену, затем с его помощью поднялся сам. Действие разыгралось прямо под нами, но увидеть что-либо в тени тиквой было затруднительно. Судя по звукам возни, а затем — и рыданий дамы, ей не удалось спасти ни «α», ни «β». Вскоре мы заметили, как тени-охранники удаляются с этими бриллиантами.

— Конечно, что упало, то пропало, — вздохнул тесть. — Особенно, если упало таким образом. А ведь предупреждал ее, отговаривал!.. Гули, нам пора уходить. А то она сейчас закатит мне скандал при всех, чтобы отыграться, я ее знаю. Половину состояния про… — как будто я виноват!

Неподалеку старая тиквойя простерла толстые ветви над стеной. По ним мы перебрались на дерево, спустились и скоро уже шагали вниз по дороге под луной среди темных стволов. Имельдин расстроено молчал, потом произнес:

— Скупенек, однако, стал светоч наш Зия, ох скупенек! Трудился за королевское «спасибо»… да и то досталось тебе. — Фыркнул и снова замолчал.

…Конечно, он был вправе ждать от этого приема большего. И не за такие дела, как годовая возня с демихомом, Удачное проведение пробы на его прозрачность, король приказывал поднести отличившемуся бриллиант, изумруд или хотя бы рубин, который полагалось проглотить под аплодисменты знати; порой совсем за пустые дела. за связи. И Донесман этот долговязый мог бы в докладе — чем изощряться в оскорбительных выдумках о темнотиках — отметить надлежащим образом заслуги Имельдина. Я сочувствовал тестю.

Мое настроение тоже было неважным — и из-за доклада и оттого, что таким неблагоуханным, постыдным эпизодом завершилось очаровавшее меня зрелище «звездного вальса». Космическое зрелище, космические чувства — и… тьфу!

Но постепенно мы разговорились. Имельдин объяснил, что внутренние украшения должны держаться в пределах тонких кишок — на время их показа, во всяком случае. А эта дама, стареющая и тщеславная, возжелала одна изобразить Большую Медведицу — и тем самым посрамить соперниц. Хочешь не хочешь, пришлось программировать так, что крайние «звезды» окажутся к вальсу в толстых кишках — а от них недалеко и до прямой. Носители украшений умеют сокращениями гладких мышц живота удерживать драгоценности в нужном месте некоторое время, но всему есть предел. К тому же дама своими «линзами» старалась подать себя покрупнее, тужилась. Вот так и получилось.

— Нужно было что-то крепящее ей дать, — сказал я.

— Крепящее? — встрепенулся Имельдин. — А что это?

Оказалось, что «лучший медик Тикитакии» ничего не знает ни о крепящих, ни о слабительных средствах! Впрочем, если здраво подумать, удивляться нечему: на острове в ходу медицина для здоровых, а в ней лекарства не в чести. Может, когда-то и знали, да забыли за ненадобностью.

Читатель поймет, с каким удовольствием я на ходу прочел тестю лекцию об известных мне крепящих и слабительных снадобьях: наконец-то я знаю то, чего здешние медики не знают! И пусть мое знание идет от немощной европейской медицины для больных, а вот пригодилось. Я сообщал ему о свойствах дубовой коры (дубы обильно растут на острове) и дубильных препаратов, об остро-кислых крепящих смесях, о зверобое, чернике и иных ягодах. Затем, перейдя на слабительные, рассказал о действии глауберовой соли и сернокислой магнезии, о самом популярном на кораблях слабительном средстве — морской соли; не забыл о касторовом и миндальном масле, об отварах ревеня, крушины… Имельдин слушал с большим вниманием, задавал уточняющие вопросы.

И только когда мы вошли в ночной город, я вспомнил:

— Послушай, но почему так оскорбилась эта «мадам Орион»? Я ведь только и хотел узнать, как она наблюдала неразличимые глазом детали созвездия. И ты ее поддержал, вспомнил Агату… при чем здесь она!

— То есть как «при чем»?! — тесть остановился. — Как это — «при чем»?! Постой… — голос его упал, — значит, вы с Аганитой еще не…?

— Что мы «не»? — я тоже остановился. — Мы не «не», мы да. У тебя вон внук растет, Майкл.

— Да это-то я заметил. Значит, вы еще не… Ну, конечно, откуда тебе знать! А она постеснялась. И я поделикатничал, дурак старый, не спросил, как у вас с этим, не хотел вмешиваться… Значит, и каталог вы еще не начали? Какая же цена тому внуку!.. Ой-ой-ой! — Имельдина не было видно, но, судя по голосу, он взялся за голову. — Бедная моя девочка!

— Почему бедная? Во что вмешиваться? Какой каталог? Что мы «не», можешь ты объяснить!

— Что теперь объяснять!.. Как, по-твоему, для чего в вашем мезонине раздвижная поворотная крыша?

— Для прохлады, — уверенно сказал я. — Мы пользуемся.

— Идиот, — так же уверенно произнес тесть. — За кого я отдал свою дочь! Бедная Аганита! — Было похоже на то, что он снова схватился за голову.

— Послушай, не мог бы ты более внятно выразить…

— Сейчас нет, это возможно только на внутреннем тикитанто. Отложим до утра. Но имей в виду, Барбарите ни звука: испепелит.

И по интонациям я понял, что это не иносказание. Испепелит.

Предмет, который объяснил мне — и преимущественно не словами — следующим утром Имельдин, когда мы уединились в роще тиквой, действительно оказался столь тонким и деликатным, что я не уверен, сумею ли передать все это читателю. Для многого и слов не подберешь.

Собственно, упрощенно дело можно изложить двумя словами: семейная астрономия. Вроде той же семейной охоты, только не при солнце, а ночью, не выходя из дому, и объект — не утки, в звезды. Или планеты. И зеркала не нужны. Интересные наблюдения заносят в семейный звездный каталог, каковой и является хранимой супругами до старости реликвией.

…Неправильно мой тесть обозвал меня идиотом, несправедливо. Дело не в тупости, не в непонимании — в неприятии. Хорошо: «печки» для приготовления пищи, «охотничьи лучевые ружья», даже «лучевые батареи», уничтожившие на моих глазах корабль… ладно: видеосвязь, ЗД-видение. Но чтобы этим пользоваться для такого дела — вы меня простите! Вот это ханжеское неприятие и порождало нежелание понять.

Да и то сказать: одно дело — сфокусировать в жгучее пятнышко яркий свет солнца или даже передавать изображения достаточно крупных наземных объектов, но совсем другое — отчетливое наблюдение бесконечно далеких, посылающих сюда мизерные лучики звезд. Я знал, насколько это сложно.

И здесь все было очень непросто. В отличие от охоты, кухни и видеотрепа это оказывалось возможным при таком слитном настрое тел и духа двоих, которое бывает только в счастливой любви — и именно в начале ее, в самом трепете, еще до привыкания. Это — а не действие, в общем-то довольно сходное у всех божьих тварей, — и считается на острове вершиной интимной любви: единение троих — Он, Она и Вселенная. Или единение существа «Он — Она» со Вселенной, как угодно.

Спрашивать же о таком, как я в лоб спросил ту Мартенситу фон Флик, было даже более неприлично, чем поинтересоваться у нашей как она провела ночь с мужем.

Оказывается, мы с Агатой жили все это время в обсерватории любви. Я вспомнил: когда ночами я раздвигал крышу и блеск звезд входил в комнату, Агата поднималась с постели, взбиралась на бамбуковый помост (он уходил под самый потолок, довольно красивый, с изгибами и переплетениями прутьев, двумя кругами как раз над нашим изголовьем; я считал его декоративным), ложилась там и спрашивала замирающим голосом: