Владимир Санин – Семьдесят два градуса ниже нуля (страница 26)

– Все равно ведь сгорит твой пирог! – возмущался Тошка. – А я сиди один, как ночной сторож, из-за этой кучи золы!

Оскорбленный Петя выставил Тошку из камбуза. Вскоре, однако, у Давида на маслопроводе полетел дюрит, а еще через час поезд остановил Алексей: делать бате, Валере и Сомову уколы. Кому неприятности, кому удовольствие: пользуясь вынужденными паузами, Тошка отвел душу, почесал язык. И за обедом, само собой. Но больше до утра поезд не останавливался – шестьдесят два километра отмахали! – и часов пять подряд Тошка молчал как рыба. Сущее наказание для человека, которому и пять минут посидеть с закрытым ртом было мучительно трудно.

– Хоть бы муха какая залетела в кабину! – жаловался Тошка за ужином. – Такую байку вспомнил – чистый мед, а кому ее расскажешь?

– Ну, гони свою байку на десерт, – промычал Игнат с набитым ртом.

– На десерт у меня есть кое-что получше. – Петя расплылся в улыбке и смахнул полотенце с пышного, начиненного клубничным джемом пирога.

– Кушайте на здоровье!

И, зардевшись от похвал, стал разрезать пирог на доли…

– Получше… – ревниво фыркнул Тошка, хватая, однако, изрядный кусок и впиваясь в него зубами. – Духовная пища, дорогой товарищ Задирако, для интеллигентного мужика важнее жратвы. Мыслить надо, дорогой товарищ повар, мозг питать, а не брюхо!

Уяснив по лицам друзей, что Тошка, скорее всего, шутит, Петя на этот раз не обиделся.

– Будет тебе, зубоскал, рассказывай свою байку!

– Старшину Семенчука из третьего батальона помните? – спросил братьев и Валеру Тошка. – Здоровый, мордатый такой сверхсрочник, «смир-р-на!» с полминуты рычал.

– Еще бы не помнить! – Игнат ухмыльнулся. – Давида изловил в самоволке, когда он серенаду пел одной смазливой блондиночке. Сколько на губе отсидел? Пять суток?

– Пять суток строгого, – подтвердил Давид. – Так чего натворил мой друг Семенчук?

– Приходит его жена к генералу, – обрадованный всеобщим вниманием, заторопился Тошка, – и говорит: «Товарищ генерал, то да се, сына женим, с деньгами туго. Может, простите Семенчуку тот танк?» – «Какой такой танк?» – «А мужнин, что подбили в Германии». У генерала – глаза шарами, ничего понять не может, требует ясно и четко доложить. Супруга и доложила, что больше двадцати лет из мужниной зарплаты каждый месяц вычитают пятнадцать рублей за тот подбитый танк. А сейчас вот то да се, с деньгами туго, сына женим. «Семенчука ко мне, такого-сякого!» – приказал генерал. Семенчук является, командует самому себе: «Смир-р-рна!» – ест глазами начальство и малость желтеет при виде дорогой и любимой подруги жизни. «Значит, за танк платишь?» – «Так точно, плачу, товарищ генерал!» Генерал пообещал подруге жизни разобраться и, когда она вышла, тихо так и ласково спросил: «Значит, платишь?.. А ну, исповедуйся, шельмец!» Старшина в голос завыл: «Това-а-рищ генерал! Виноват! Супруга моя – женщина очень строгая насчет наличных, а вечером, как со службы домой иду, не могу без кружки пива. Вот и пришлось сочинять про тот самый танк, что за Одером, если помните, подбили… Виноват, товарищ генерал!» А через месяц увидела генерала в клубе гражданка Семенчук – и с поклоном: «Спасибо вам, теперь всего по пять рублей вычитают, за одну башню платить осталось!»

Тошкина байка имела успех.

– Думал заставить тебя поплясать, но так уж и быть, даю бесплатно. – Маслов протянул Тошке радиограмму.

– Валяй, сам читай, – беспечно махнул рукой Тошка.

И Борис Маслов, смакуя, с выражением прочитал:

– «Жмуркину Антону Ивановичу живы здоровы чего и тебе желаем тебя повесили на Доску почета как героя Антарктиды Пеструха отелилась купили телевизор председателя сняли прислали нового к твоему приезду растим кабанчика уже пять пуд Нюрка не дождалась выскочила замуж не жалей других навалом целуем крепко семья Жмуркиных».

Хотя на камбузе становилось все холоднее, недоеденный пирог, а еще больше радиограмма продлили застолье. От Тошки затребовали объяснений, и он поведал о своем неудавшемся романе с Нюркой.

– Я ей говорю: чего кота за хвост тянуть, давай любить друг друга, – а она: шиш тебе, сначала в загс! – Да ты что, говорю, не знаешь, какие безобразия в загсе происходят? Глазом моргнуть не успеешь, как тебе печать в документ шлепнут! Печать тебе нужна, говорю, или будущий покоритель сурового шестого континента? – Нет, – головой мотает, – сначала печать, а потом покоритель, и вообще я не уверена, что ты меня любишь. Я туда, сюда, рассыпаюсь мелким бесом, распалился, хоть спички об меня зажигай, а она вдруг: ах! – и бегом. Оборачиваюсь – стоит за спиной дед ее Митрофан, по прозвищу Облигация, и волком смотрит. Подслушивал, старый хрыч! А Облигацией его прозвали потому, что лет пятнадцать назад получил он по займу облигации и спьяну наклеил их на дверь, а одна сторублевка возьми да и выиграй пять тысяч. Тогда дед выломал дверь и потащил ее в сберкассу, а там отпилили кусок с облигацией и послали на проверку. Значит, оборачиваюсь, а дед: ишь ты, сучий сын, шамкает, внучку испортить желаешь? – И так клюкой по хребту дернул, что я с воем домой приполз. А наутро Нюркина подруга доложила, что дед запер Нюрку в хате и побожился сторожить до моего отъезда в экспедицию. Я так и сяк, ужом вертелся, умасливал деда – не пускает: пошел, говорит, вон, поганец, не то ноги повыдергаю. – А мне через три дня уезжать…

– Ну и что? – нетерпеливо спросил Ленька.

– Уехал, – вздохнул Тошка.

– Спасибо, матерь кормящая, побаловал, – ласково сказал Пете Игнат и встал. – Спать, братишки, спать.

И походники разошлись «по спальням».

За исключением неодобрительно относившегося к зубоскалу Сомова Тошку любили. Все, даже Ленька, который был ненамного старше Тошки, видели в нем совсем еще юного подростка, только-только вышедшего из пацанов, потому что, хотя по документам ему был двадцать один год, выглядел Тошка от силы на восемнадцать: необычный для походника рост – метр шестьдесят сантиметров, смехотворный вес – чуть больше трех с половиной пудов и безбородое, с нежным цыплячьим пушком лицо. А у походников, людей вовсе не сентиментальных, хранится под спудом скрытая и неизрасходованная нежность: в радиограммах ее не выплеснешь, бородатые физиономии друзей вызывают чувства иного порядка, и получается, что нежность эту деть некуда. Поэтому полярники так любят собак, которых можно ласкать, не опасаясь, что тебя сочтут прекраснодушным и мягкотелым хлюпиком, и пингвиньих детенышей-пушков любят, и птенцов серебристых буревестников на островных скалах у Мирного – в общем, любят все живое, что не отвергает ласку и нуждается в защите. Может, поэтому и любили Тошку походники, что был он с виду таким худеньким и маленьким птенчиком, весело и бездумно чирикающим. Для одних по возрасту сынок, для других – младший братишка, всегда готовый помочь, услужить, а при случае беззлобно посмеяться над кем угодно, кроме, конечно, бати.

А между тем птенчик этот, несмотря на свою трогательно юную в глазах походников внешность, давным-давно вылетел из гнезда и ни в чьей защите не нуждался. Ласку, любовь принимал и платил за них сторицей, а на ногах своих стоял крепко, возмещая недостаток жизненного и профессионального опыта неиссякаемой работоспособностью.

– И откуда в тебе силы берутся? – удивлялся Петя, когда Тошка без передышки сменил на траках три пальца, вычерпал из цистерны на две бочки соляра и тут же отправился «колоть кабанчиков» на воду для камбуза. – Худенький такой, щуплый, а работаешь, как вечный двигатель из учебника по физике.

– Сказать правду? – Тошка оглянулся, поманил Петю пальцем и вдруг заколебался. – Не растреплешь?

– Никому! – торжественно пообещал Петя.

– Смотри мне! – пригрозил Тошка, снова оглянулся и шепнул в Петино ухо: – Я робот!

– Че-во? – недоверчиво протянул Петя. – Врешь ты все…

– Да, браток, робот, – расстроенно, выпятив нижнюю губу, повторил Тошка. – Про это один Валера знает. Ночью подзаряжает меня от аккумулятора и смазывает суставы сгущенкой. У нас как раз кончилась. Не подкинешь?

Петя оторопело протянул Тошке банку, и тот ушел, приложив напоследок палец к губам.

Если бы в Тошкину тайну был посвящен не Валера, а кто-нибудь другой, Петя сдержал бы данное им обещание. С неделю он томился, а потом не выдержал и под страшным секретом поделился с Валерой своими сомнениями. Тактичный Валера сделал вид, что его бьет кашель, вытер слезы и дал понять, что Тошка пошутил. Возмущенный Петя целый день подчеркнуто не обращал на Тошку внимания и простил только тогда, когда лжеробот в порядке извинения вымыл пол на камбузе.

Подобные шуточки скрашивали Тошкину жизнь, но было бы опрометчивым утверждать, что они составляли ее смысл. Тошка страстно любил посмешить и себя и людей, но острым от природы умом понимал, что если веселого нрава достаточно, чтобы обрести симпатию походников, то завоевать их уважение можно только делом. Иной раз, когда обсуждались важные вопросы, его так и подмывало включиться на равных, внести толковое предложение, но великая сила инерции! – каждое Тошкино слово вызывало улыбку, потому что всем было ясно, что ничего серьезного он не скажет. Не находили юмора в его словах – искали в жестах, не находили в жестах – видели в мимике, в общей, что ли, Тошкиной конфигурации.