Владимир Рыбин – Навстречу рассвету (страница 5)

«С великою пужою», питаясь только «кореньями и травами», албазинцы шли в Нерчинск. Но, встретив в пути идущее навстречу подкрепление, все, как один, повернули обратно. В конце августа того же 1685 года они снова заняли Албазин, начали восстанавливать стены и валы. И снова пришло огромное маньчжурское войско. Но теперь албазинцев было уже около восьмисот человек, и, самое главное, они имели достаточно боеприпасов.

Началась осада, каких не так уж много наберется в военной истории. Раз за разом маньчжуры ходили на приступ и раз за разом откатывались. Шли месяцы, зима сменялась летом, лето — зимой, а Албазин все стоял. Потеряв половину своего войска — до шести тысяч человек, — маньчжуры сменили осаду на блокаду. Защитников Албазина к этому времени оставалось в живых только шестьдесят человек. Умер от тяжелых ран Алексей Толбузин, и оборону возглавил полковник Афанасий Бейтон. Люди голодали, болели цингой, но не сдавались. Тогда маньчжуры пошли на хитрость: отступили от крепости на шесть верст и предложили Бейтону продовольствие и лекарей. Просили только сообщить, сколько в крепости больных казаков. Бейтон ответил, что защитники крепости пи в чем не нуждаются, и в подтверждение, собрав остатки зерна, послал маньчжурскому военачальнику «пирог весом в пуд».

И тогда — невероятно, по факт! — маньчжуры ушли совсем.

Через год, летом 1689 года, в Нерчинске начались переговоры о разграничении территориальных интересов. Вместе с маньчжурским посольством прибыла 15-тысячная армия и фактически осадила Нерчинск.

А время для России было тяжелое, смутное. Петру Великому едва исполнилось 17 лет, и он еще «тешился» на Плещеевой озере. В это самое время Софья готовила дворцовый переворот и московскому правительству было не до обороны дальневосточных рубежей. В таких условиях Нерчинские переговоры напоминали «выламывание рук». И все же возглавлявший русское посольство Федор Головин твердо стоял на том, чтобы «учинить непременно рубеж по реке Амур, давая знать, что кроме этой реки, издревле разделяющей оба государства, никакая граница не будет крепка».

Послы спорили, прислушиваясь к тому, что творилось под стенами Нерчинска. А там маньчжурские войска демонстративно готовились к нападению. Военный шантаж не помог. Головину не удалось до конца отстоять свои позиции, но он вынудил маньчжурских посланников отказаться от категорических требований. В текст договора было внесено много неясностей и недомолвок. Это не был договор о границе в общепринятом понимании слова, это было как бы договоренностью не мешать друг другу. Маньчжур и русских разделяли огромные «ничейные» земли, населенные мелкими местными племенами: от Станового хребта, южнее которого до окончательного определения границ обещали не селиться русские, до Ивового палисада — официально объявленной границы империи Цин — было не меньше полутора тысяч километров. И Амур посередине был словно бы естественной разграничительной линией, дальше которой старались не ходить «охочие люди» ни с той, ни с другой стороны…

Амур горел отраженным солнцем во всю ширь свою, когда по скользкой от дождя дороге я взобрался на албазинскую кручу. На другом, низком берегу до самого горизонта простирались сырые заросли, нетронутые и вроде бы совсем необжитые. Прямо передо мной вдоль обрыва тянулась улица и добротные избы гляделись в Амур широкими окнами. И бежал к этим домам, стелился под ноги чисто отмытый дождем дощатый тротуар.

Я шел по тротуару, слушая, как стучат доски, и моему разгоряченному воображению слышались в этом стуке какие-то древние отзвуки. Но вот доски забухали чаще: меня обогнали две веселые девчушки, оглянулись на бегу, поздоровались и исчезли в чьем-то дворе. Из окна напротив выглянула быстроглазая молодайка в платочке, чинно ответила на мое «Здрасьте!» и, придерживая створки рамы, долго глядела вслед. В стороне, над обрывом, мальчишки увлеченно копались в каких-то ямах — то ли сажали деревья, то ли, наоборот, выкапывали их.

Возле продмага я увидел двух одинаковых мужиков. Оба они были невысокие и коренастые, оба лет эдак пятидесяти, в серых помятых пиджаках и черных кепках. Отличало их, пожалуй, только то, что один был чисто выбрит, а у другого на щеках и подбородке кустилась недельная щетина.

— Вы… откуда? — спросил меня тот, что был небрит.

— Из Москвы. А вы… колхозники?

— У нас совхоз.

— А какой он, совхоз? — Мне хотелось порасспросить, но я еще не отошел от своих «исторических раздумий» и не находил нужных вопросов.

— Обыкновенный. Коров пасем, пшеницу сеем.

— Гречиху там всякую, — подсказал тот, что был чисто выбрит.

— Гречиху, овес, кукурузу…

— На силос.

— Да, на силос. И картошку…

— А где у вас контора? О селе порасспросить.

— Так это в Дом культуры надо, к Агриппине Николаевне.

— А кто она?

— Учительницей была…

Я поблагодарил и ушел. По опыту многих дорожных встреч я хорошо знал: если односельчане, не раздумывая, рекомендуют с кем-то поговорить, значит, это и есть как раз тот человек, который мне нужен, — местный краевед, историк, этнограф, географ и кто угодно еще в одном лице.

Так оказалось и на этот раз. Я шел в Дом культуры, а попал в музей. Его хранительница — она же организатор местного Народного музея, директор и экскурсовод — маленькая, сухонькая, пожилая женщина Агриппина Николаевна Дорохина обрадовалась моему появлению так, словно всю жизнь ждала этого момента. Она позволяла мне трогать экспонаты — изъеденные коррозией ядра, плуги, старые самовары, листать пожелтевшие фотографии, пересыпать коллекции монет, столь богатые, что от них замерло бы сердце у любого нумизмата. И все рассказывала, рассказывала — о «батарейке», где было найдено большинство экспонатов, относящихся к Албазинской обороне, об уцелевших руинах укреплений, о переселенцах прошлого века, о днях нелегкой борьбы за советскую власть, которым она и сама была свидетельницей.

— Про древний Албазин мне еще бабушка рассказывала, — скороговоркой говорила Агриппина Николаевна. А потом, уже в двадцать девятом году, когда я сдавала приемные экзамены в педагогическое училище, преподаватель посадил нас, пятерых албазинцев, и целый час рассказывал об Албазииской обороне. И, ничего не спросив, всем нам поставил зачет. Сказал: «Из уважения к прошлому». А потом встречалась с известным исследователем нашего края Новиковым-Даурским. Он полдня водил меня одну по Благовещенскому музею и тоже говорил: «Из уважения к прошлому»…

После всего этого она уже не могла не стать краеведом. А когда в 1958 году случилось на Амуре большое наводнение и школьники принесли ей вымытые из обрыва древние ядра и топоры, Дорохина решила организовать при школе музей. Думала, только об Албазинской обороне, а получилось в конце концов обо всей истории села. Даже о женсовете, который в 1926 году организовали местные бабы, собрав деньги на детсад, устроив общественный буфет из продуктов, собранных по дворам.

Дорохина давно уже на пенсии, во ходит в школу, как на работу, каждый день. То в музее, что находится рядом со школой, надо принять экскурсантов, которых с каждом годом едет в Албазино все больше, то односельчане или ребятишки зовут поглядеть очередные свои находки, а то библиотекарше понадобится отлучиться куда-нибудь и она просит Агриппину Николаевну посидеть за нее, повыдавать книги, благо библиотека находится рядом с помещениями Народного музея. Забот хватает. Но Агриппина Николаевна не только не сетует, а даже радуется. Есть у нее убеждение, которое, услышь я его не от учительницы, принял бы за перефраз одного из древних мистических верований: «Боги не засчитывают в счет жизни дни, заполненные заботами о других людях».

Как потом рассказали мне албазинские женщины, такая же была и ее мать — первая на селе заводила в далекую, еще пред-колхозную пору.

Этих женщин часом позже я встретил на том самом месте, где беседовал с первыми албазинцами.

— Вон Дарья Васильевна, — сказала Агриппина Николаевна, провожавшая меня по селу, — старше ее в Албазино никого и нет.

Лицо Дарьи Васильевны было изрезано морщинами вдоль и поперек.

— Все время тут живете? — спросил я.

— Выезжала в гости. Но лучше Албазино ничего не видела.

— Все, наверное, помните?

— Помню, что помнится.

— Что самое памятное?

— Детей тут похоронила…

— А общественные дела?

— Много было дел… Первый воскресник, может? — спросила она, оглянувшись на Дорохину.

И передо мной словно бы открылась очередная страница долгой албазинской истории. Было это в 1920 году, когда в Албазино только что организовалась большевистская ячейка. Вскоре же прибежал из Джалинды посыльный: пришли четыре баржи с продовольствием для бойцов Забайкальского фронта и надо эти грузы немедля переложить в вагоны.

Поднялись албазинские мужики, пришли люди из других сел — Игнашино, Свербеево, Орловки, Бейтоново, Перемыкино… Три дня работали, как тогда говорили, «чтобы вышибить семеновскую пробку белых». От зари до зари стоял шум над Амуром, скрипели телеги, ржали лошади. Отдохнут минуту — и снова:

— Пошли, ребяты-ы!..

Сами себе удивлялись: устали до смерти, а чуть перекур — тут тебе и гармошка, и песня, и пляска. Споткнулись только в самом конце, когда случилась беда с одним из организаторов этого трехдневного воскресника, Никифором Ланчаковым. Высокий, курчавый, веселый, он, кажется, был повсюду, шуткой подбадривал уставших, первым нес тяжелые мешки. Никто не видел, что ночами он не мог уснуть, глядел на звезды, потирая грудь, и дышал, дышал. И под конец не отдышался, умер от разрыва сердца. Хотели похоронить его там же, в Джалинде, да албазинцы не дали: «Наш он, у нас и похороним»…