Владимир Рыбин – Навстречу рассвету (страница 13)

Эта возникшая вдруг, «из ничего» самодеятельная армия была как репетиция перед тем, что предстояло. Она добавила веры немногочисленным тогда дальневосточным большевикам, она могла послужить предупреждением белогвардейцам и оккупантам. Но контрреволюция во все времена отличалась слепотой. Она не видит, не желает видеть объективного хода истории.

В 1918 году Дальний Восток кольцом охватывали банды Семенова, Орлова, Глебова, Калмыкова. В апреле началась иностранная интервенция. Так называемая «союзническая экспедиция» насчитывала десять тысяч японцев, шесть тысяч китайцев, три тысячи американцев, две тысячи англичан и французов. В мае бело-чехи захватили узловые станции на Транссибирской железнодорожной магистрали. В сентябре японцы ворвались в последний оплот советской власти — город Зею. Черная ночь реакции опустилась на весь Дальний Восток.

Казалось бы, всё — революция подавлена и не осталось никаких надежд на организованную борьбу с разгулом белого террора.

Но случилось непредвиденное для белогвардейцев и оккупантов: загнанные в тайгу разрозненные группы красногвардейцев начали расти. К 1919 году уже активно действовали десятки крупных партизанских отрядов. Отряды сплачивались в партизанские армии.

Целый год длилась тяжелая народная война. Она завершилась освобождением Благовещенска и Хабаровска и образованием в Приамурье так называемого «Красного острова». Интервенты вынуждены были уйти. Только японцы выжидали, прикрывшись лицемерным заявлением о нейтралитете. В апреле 1920 года они отбросили эту маску, вновь захватили Хабаровск и многие другие города Приамурья и Приморья. Остался «Красный остров» с центром в Благовещенске один посреди океана зверствующих интервентов и белогвардейцев.

Это был настоящий революционный подвиг амурчан. В неприспособленных, кое-как переоборудованных мастерских рабочие делали патроны, винтовки, ручные гранаты, женщины шили обмундирование, не требуя за эту работу никакой платы.

Так в боях и труде прошло лето, — героическое лето 1920 года, достойное высочайшего эпоса и еще должным образом не воспетое нашими писателями и поэтами. К осени «Красный остров» был уже готов бросить вызов огромной, хорошо оснащенной армии атамана Семенова, хозяйничавшего в Забайкалье. В октябре революционная армия начала наступление и в два дня, как тогда говорили, выбила «читинскую пробку», отделявшую «Красный остров» от уже освобожденных районов Советской России. Началась активная борьба за Дальний Восток, — борьба, завершившаяся знаменитыми Волочаевскими днями и освобождением «самого дальнего» города — Владивостока…

Я рассматривал в музее экспонаты той героической эпохи и думал о странной забывчивости реакционеров всех мастей. И поныне они тешат себя надеждами, что стоит только с помощью иностранной интервенции и белого террора уничтожить ядро народного восстания и оккупировать территорию, как с революцией будет покончено. История революционного движения в Приамурье служит наглядным примером тщетности этих надежд.

Вот к каким большим обобщениям можно прийти, если не торопиться в музейных залах…

Известно, что жизнь современных городов в первую очередь определяют промышленные предприятия. Но экономическая, индустриальная сторона географии — это как водоворот: попав в нее, утонешь в бесконечности проблем. Каждая из проблем заслуживает книги. Но сколько для этого нужно времени?!

В Благовещенске я побывал лишь на одном предприятии — на судоверфи. Местные справочники чаще упоминают о таких отраслях промышленности Благовещенска, как машиностроительная, электротехническая, деревообрабатывающая, судоремонтная. Но горожане гордятся и судостроением. И, как я убедился, не без основания.

На судоверфи мне показали макеты морского сейнера и морского буксира, выпускаемые предприятием. А потом я ходил по огромным грохочущим цехам. В корму один другому высились корпуса будущих судов, поблескивающие синей окалиной, исчерченные мелками, разрисованные понятными только судостроителям знаками и цифрами. За воротами цеха под ярким солнцем корпуса стояли уже подкрашенными, с надстройками, с тонкой кокетливой ватерлинией по бортам.

Суда, стоявшие у воды, были, на мой взгляд, совсем готовы, и я спросил у сопровождавшего меня инженера, когда будет их спуск. Он улыбнулся. Судостроитель, он хорошо знал, как интересен спуск судна на воду. Но улыбнулся не обнадеживающе, а скорее виновато.

— Ведь мы их тихонько спускаем, лебедками, — сказал он. — Так что ничего эффектного нет.

Оказалось, что и многое другое делается здесь по-современному и, с точки зрения человека с фотоаппаратом, не эффектно. Швартовые испытания, к примеру, проводятся прямо на стапеле, что считается передовым методом. Да и ходовые испытания, о чем совсем уж странно слышать, тоже проводятся до спуска судна на воду. Что поделать, современное производство не рассчитывает на зрителя, которому лишь бы покрасивее, оно считается только с одним требованием: как побыстрее да покачественнее.

Должно быть, мне в утешение инженер принялся горячо рассказывать о своей верфи, которая начинала с 1886 года как чугунолитейный завод. Потом на заводе начали ремонтировать пароходы. И только с 1931 года предприятие переключилось на судостроение. Сейчас десятки судов ежегодно уходят отсюда вниз по Амуру, навстречу штилям и штормам самого большого океана.

Верфь непрерывно растет, строятся новые эллинги, поточные линии. Поточно-позиционный метод строительства судов стал здесь основным. От первого листа до спуска судна на воду проходит меньше двух месяцев. А поскольку на линии одновременно стоит много корпусов, то и получается, что неизбежного при спуске судов традиционного шампанского в Амур стекает немало. Правда, такого рода промышленные отходы пока что не вызывают возражений у ревнителей чистоты амурских вод.

После верфи мне захотелось поближе к тем судам, которые уже ходят. Отправился на пристань, увидел готовую к отплытию «Ракету». И затосковала душа путешественника.

— Далеко собрались? — спросил я у капитана.

— Тут, близко.

— Возьмите меня с собой…

Над дебаркадером плыл полонез Огинского, переполнял душу нежностью. Я стоял в раскрытых дверях рубки и наблюдал за пограничником, проверявшим документы у пассажиров, проходивших на посадку. Пограничник на границе — дело обычное, и на него почти никто не смотрел. А он поднимал глаза на всех по очереди. Когда проходила симпатичная девушка, пограничник задержи-нал взгляд и улыбался, и тотчас, устыдившись этого своего небольшого злоупотребления служебным положением, начинал более внимательно изучать фотографии на документах.

Наконец «Ракета» отвалила, стремительное течение подхватило ее, полонез Огинского быстро затих вдали, заглох в шуме встречного ветра. Промелькнули слева краны порта, вход в затон, широченный разлив Зеи, впадавшей в этом месте в Амур. Справа поползли низкие острова, за ними показались домики китайского селения Чанфатунь.

Ровно гудя двигателями, «Ракета» понеслась через широкий Напи-Курганский рейд. И вдруг капитан схватил бинокль, высунулся из рубки, разглядывая что-то на правом берегу.

— Китайские катера!

— Где?

— Вон там, на косе.

— Что они?

— Поди угадай. Вот недавно было: идем мимо Суньхэ — поселок такой у них в пятнадцати километрах выше Благовещенска, — идем, значит, а навстречу два катеришка. Один — в стороне, другой — прямо по курсу. Дает отмашку, а не отворачивает. Мы к своему берегу жмемся, метров на пятьсот ушли от фарватера — все равно лезет. Мы-то вначале думали, что китаец просто спутал правое с левым, а он проскочил метрах в трех от борта, развернулся и пошел следом. Значит, знал, что делал… А в другой раз — пароход. Дает отмашку, отворачивает, как полагается. А в последний момент из-под кормы выскакивает катеришко — и навстречу. Резанули б крыльями, только бы пузыри остались. Но ведь знают: все сделаем, а не резанем. Как увильнули тогда, сам не понимаю. А они стоят на борту, ухмыляются…

— А когда наши пограничные бронекатера идут по Амуру, к ним тоже лезут? — поинтересовался я.

— Бронекатеров боятся. У них волна знаешь какая?! Враз опрокинет…

«Ракета» летела по широкому Амуру мимо нашего Гродеково, мимо китайского Цялуньшаня. Напротив нашего села Красного — низкие длинные крыши домов, высокая пограничная вышка, обычные красные пятна плакатов с белыми иероглифами.

— Айгунь!

— Тот самый?

— Тот самый, где был заключен Айгуньский договор о вечной и неизменной границе по Амуру…

И перекинулся разговор на воспоминания о тех временах, когда всем верилось, что очень скоро граница эта останется только на географической карте. Потому что какая может быть граница между народами-братьями?!

Было: после долгих непрерывных дождей реки вышли из берегов и отрезали на острове сотни китайцев. Вода быстро поднималась. Еще немного — и последнее прибежище людей оказалось бы затопленным. Их спасли советские речники. В кромешной тьме, на пронизывающем ветру несколько часов подряд они перевозили спасенных в безопасное место…

Было: в провинции Хэйлуцзян начались таежные пожары. Остановить их у китайцев не хватило сил. Селения оказались островами среди моря огня. И тогда китайцы обратились за помощью к единственным людям, кто мог помочь, — к русским. Советские самолеты и вертолеты несколько недель работали в исключительно сложных условиях горно-таежной местности. А потом, как сообщали газеты, в городе Хума состоялся многолюдный митинг, вылившийся в яркую демонстрацию советско-китайской дружбы…