Владимир Рыбин – Искатель. 1976. Выпуск №4 (страница 13)

— Это сейчас неважно.

— Нет, важно. Я знаю, твой муж и другие уважают мое чувство, оставляют за мной право смотреть на мир глазами, затуманенными любовью. Конечно, я люблю Фонду и буду всегда верить в его невиновность!

— А есть у тебя уверенность?..

— Есть. Фонда понимает свое положение. Он знает, что полиция не в силах разоблачить его.

— Кроме одной, страшной возможности…

Дафна энергично покачала головой.

— Он не даст себя сломить. Бедный Фонда, ему придется либо вынести все пытки ада, либо погибнуть в этом аду.

— А фотография?

Дафна чуть не закричала:

— Забудь ты о проклятом снимке! Мало у них гримеров, что ли? Могли загримировать любого актера, кого хочешь! Они хотят нас запутать, как запутали Элени.

— А адрес Монастериотиса?

— Не знаю. Я не обязана иметь на все готовый ответ.

— Я понимаю тебя, дорогая. Но мужчины… они этим не удовольствуются. Они думают головами, а не сердцами, и сердятся, не находя отгадки. Лучше неправильный ответ, чем никакого, считают они. Сейчас я понимаю, что привело меня в «Средиземноморский»: человек, сидящий там, тоже мужчина. Он еще меньше других будет склонен понять тебя — ему-то что до Карнеадеса? Ты не должна вверять себя в его руки, Дафна. В его мозгу твои аргументы обратятся в их противоположность. Можешь себе представить, как именно он проинформирует Афины. Нет, в центр отправишься ты! Там наверняка найдутся люди, знакомые с Карнеадесом с давних лет. Кроме тебя, некому связать концы.

Дафна обняла подругу, прижалась щекой к щеке, прошептала:

— Как я тебе благодарна, Стаей! Если верят двое — это в тысячу раз больше, чем если верит один.

Анастасии было знакомо желание выговориться; даже в ее мире, доселе огражденном от всех житейских невзгод, оно существовало. И хотя, как ей стало теперь очевидно, оно было связано с вещами мелочными, ей с юности недоставало человека, который выслушивал бы ее. Искатели приключений, плейбои, напыщенные дамы — глупые гусыни, вот кто ее окружал, откуда у таких возьмется желание выслушать человека? Лишь встретившись с Цацосом, она поняла, какое это благо, когда есть перед кем излить свое сердце. И сейчас она тихо попросила Дафну:

— Расскажи мне о нем и о себе.

…Дафна и Карнеадес познакомились десять лет назад, всего десять лет назад. Целых десять лет! А ведь с юности их судьбы развивались схоже, их жизненные дороги тянулись как две параллели.

Семья Герекосов из поколения в поколение покупала и продавала вино. Не из крупных виноторговцев, но и не из самых мелких. В Патре жило немало семей, похожих на их семью, пока монополии не взяли всю виноторговлю в свои руки. С тех пор младшие сыновья в семье Герекосов отправлялись, подобно тысячам соотечественников, на ловлю счастья в Штаты. Нынешний глава семьи очень страдал из-за этого и был несказанно рад, когда учитель похвалил способности маленького Фонды и посоветовал послать его в гимназию. В их семье появится служащий, а если постарается и схватит фортуну за хвост, и в больших чинах — чем не перспектива! Увы, немцы перечеркнули планы отца. После вступления в страну они закрыли все школы. Может быть, пятнадцатилетний гимназист Ксенофонт Герекос примкнул к левому партизанскому движению, ЭЛАСу, случайно, но этот случай определил всю его жизнь. Командир, человек умный и тонкий, заботился о пареньке, обнаружив в нем способности художника, поддерживал его и после победы. Вернувшись в отчий дом, Фонда стал настаивать, чтобы ему позволили посещать академию в Афинах. Отец долго противился этому, но в конце концов согласился. Учиться Фонде было суждено недолго. Фюреры фашистов сидели в Нюрнберге на скамье подсудимых, но гонения на свободолюбивых греков продолжались: на сей раз пришли англичане, поддержанные местной реакцией. Те, кто сражался за свободу, не пожелали стать рабами и опять ушли в горы. И начался трехлетний кровопролитный поход с Эпирского плоскогорья к горам Пиндос и Грамос, поход, заранее обреченный на поражение… Двадцатилетнему Фонде повезло, он вернулся домой целым и невредимым; отец вслух порицал его, но втайне гордился сыном. В академии нашлись преподаватели, вступившиеся за Фонду, и он смог возобновить учебу. Здесь он, человек вполне сложившийся, стал вожаком прогрессивных студентов. И когда он организовал митинг в защиту осужденного на смерть председателя компартии Никоса Белоянниса, его вышвырнули из академии. С той поры, с 1952 года, он жил, пользуясь успехом как художник-оформитель и промграфик, работающий в острой и элегантной манере. И никто — или почти никто — не знал о его другой, жизни: подпольной работе коммуниста-организатора.

— Вот тогда я с ним и познакомилась, — продолжала Дафна. — Я родом из Фракии. Наша семья была тесно связана с Болгарией, с ее революционерами. Дедушка был одним из «тесняков» Благоева, марксизм в нашем доме передавался как бы по наследству. Отец мой погиб в сорок пятом, сражаясь в Афинах с английскими частями, которые привел генерал Скоби. Мне в то время исполнилось семь лет. Я как сейчас слышу слова отца: «Карина, не только наполеоновская гвардия умирала, но не сдавалась. Мы, Ксенопулосы, тоже!» Я никогда не вышла бы замуж за человека не нашего, Ксенопулосов, толка. В девятнадцать лет я познакомилась с Фондой. Он был именно тем, кого я искала…

— Мой муж и другие считают, что любовь… что это из-за любви ты так непоколебима…

— Так оно и есть. Но это одна любовь — к мужу и к нашему делу. Если меня спросят, в чем для меня смысл счастья, я скажу — в этом.

— Ты говоришь «счастье». Твое положение сейчас…

— Оно не изменилось. Один немецкий поэт прекрасно сказал: «Боги, бесконечные, все дарят своим избранникам. Все бесконечные радости, все бесконечные горести, все до конца!»

Анастасия поднялась с кресла, несколько раз медленно прошлась по комнате и опустилась на колени перед сидящей Дафной.

— Ах, Дафна, что нам теперь делать? Ты не боишься?

— Иногда… Я сама не знаю, чего я боюсь, но к Фонде это отношения не имеет… Не ареста я боюсь…

Анастасия нежно погладила длинные иссиня-черные волосы подруги.

— Ты должна немедленно ехать в Афины, Дафна! Если хочешь, я поеду с тобой.

Дафна знала: сказать легче, чем сделать. Раньше в Афинах было здание ЭДА.[5] С помощью товарищей из ЭДА можно было выйти на связь с руководством подполья. Но сейчас разгромлена и ЭДА. Как узнать, где наш ЦК? Правда, в Салониках есть тайная явка для почтовых донесений, и три человека — Карнеадес, Дафна и Ставрос — знали соответствующий адрес в Афинах. Но нужно, по крайней мере, спросить Галиноса, не провалилась ли она. Для личных писем эта тоненькая, опасная линия связи вообще не предназначена…

— Я обо всем посоветуюсь с товарищами, — сказала Дафна. — За их спиной — ни шага…

Сообщение Х211 начальнику политической полиции, копия господину министру внутренних дел:

События частично развиваются в полном соответствии с нашими представлениями, но возникают и новые аспекты. Руководство подпольной организации решило исключить из партии своего арестованного руководителя при одном голосе «против». Мой связной не сообщил мне, кто именно был против. Узнать это было бы весьма важно, ибо этот человек — то ли из слепой веры в свое дело, то ли благодаря необыкновенной проницательности — представляет постоянную опасность для наших действий Тем не менее исключение Карнеадеса наш явный успех.

Я, «Галинос», получил поручение передать о решении организации в ЦК. Я должен подчеркнуть там, что принято оно было не единогласно. Мне вручены 2500 драхм на проезд в Афины и прочие расходы; эту сумму я прошу занести на мой счет. Мой связной полагает, что с отъездом из Салоник моя миссия здесь окончена. Я согласился, ибо рассчитывал получить адрес, на который должно быть отправлено «письмо ЦК». Но местные подпольщики отказались назвать мне его: он, мол, известен в Афинах. Когда я объяснил, что явки нередко оказываются проваленными, я добился определенного результата: они дали мне почтовый адрес «до востребования». Вот он: «Госпоже Зое Пердикарис, главпочтамт, до востребования». Воспользовавшись этим шифром, я в любой момент смогу возобновить контакты с ними. Если руководство сочтет это нежелательным, этот шифр может быть поставлен под наблюдение, а получатель — арестован или подвергнут слежке. Было бы предпочтительнее, если бы мы отказались от этого: кроме одного арестованного, мы вряд ли что-нибудь получим. А нам, как и прежде, следует стремиться к аресту всего руководства. Цель остается неизменной: я должен проникнуть в ядро организации. Но доверия, необходимого для этого, местные конспираторы мне не оказывают. Известно, что в Соединенных Штатах проникновение в руководство антагонистических организаций давно стало основным методом борьбы с левыми течениями и что оно принесло значительные успехи. Политическая борьба в нашей стране таких примеров пока не знает, если отвлечься от левацких и сектантских группировок. У нас впервые появляется реальный шанс взорвать ядро организации. Я убежден, что в Салониках функционирует самая крепкая из областных организаций Компартии Греции. Если в нее проникнуть, мы получим связь с их ЦК.

Хочу подчеркнуть, что важность подобной акции выходит за рамки компетенций центральномакедонской полицейской службы, я прошу умерить пыл здешних чинов полиции, подчинив их действия решению задач общегосударственной важности. Я хотел бы также предложить следующее: пусть меня «арестуют», а некоторое время спустя я «спасусь, бежав из тюрьмы». Не скрою, шаг весьма рискованный. Подпольщики подозревают любого, кто вырвался из рук органов безопасности, полагая, что он отпущен с целью оказывать впредь этим органам услуги. И действительно, мы почти каждому арестованному даем возможность «спасти свою шкуру» в случае, если он согласится работать на нас. Нам крайне редко удается склонить кого-либо к подобным услугам, но бдительность конспираторов не ослабевает, так как они считают правильным заподозрить десять, но не принять в свои ряды ни одного предателя. Тем не менее я надеюсь, что смогу так все устроить, что враги нового порядка поверят в мой «побег».