Владимир Рыбин – Иду на перехват (страница 40)

В зале засмеялись. Многие и сами знали о порядках на греческих судах, видели немытые палубы, ржавые борта, ненадежные тросы, кое-как наброшенные на кнехты.

– Мы не можем остановить ветер. Но там, на перевале, когда я слушаю, как гудят горы от страшного урагана, прямо злость берет, что такая силища пропадает впустую. Верю, что когда-нибудь на горных склонах вырастет лес ветряков и энергию, которую даст норд-ост, люди повернут против него же. Своеволие стихий не может быть долгим…

Под окнами грохнуло так, что задрожали стекла. Соловьев знал, что это хлопнула входная дверь, прижатая ветром. Когда норд-ост, дверь открывается так, словно ее держат изнутри. Тянешь за скобу обеими руками, протискиваешься в щель, а потом, если вовремя не придержишь, отлетаешь в сторону: раскрытая дверь бьет, как катапульта. А вскоре, привычный к звукам своего КПП, Соловьев уловил чей-то раздраженный говор. Он встал и тихо вышел из клуба.

Дежурный нервно похаживал по коридору, то и дело поправляя красную повязку на рукаве, должно быть, ждал, когда вызовет начальник. Дверь в кабинет полковника Демина была приоткрыта, и оттуда слышался взволнованный голос пограничника Кадырова:

– Не могу я больше, товарищ полковник. Он на причал плюет, он толкается, а я не моги ему слова сказать? Он человек, да? Я тоже человек!

– Садитесь.

Демин покопался в бумагах на столе и вышел, оставив Кадырова одного в кабинете.

– Пусть парень успокоится, – сказал он, плотно закрывая за собой обитую дерматином дверь. – Служба-то не мед. А что делать? На границе без выдержки – никак.

Соловьев улыбнулся, вспомнив, что и он когда-то требовал перевода в другое подразделение. А потом привык да вот и служит уже сколько лет.

– А мне что делать, товарищ полковник?

– Маятно? Ступайте домой. Суда, которые надо было отправить, уже отправили, а приходов не предвидится.

– А если что другое?

– Если что – вызовем. Возьмите дежурную машину и поезжайте.

– Пешком доберусь.

Было уже темно, когда Соловьев вышел на улицу. В сумрачном небе над портом метались огни. Ветер прижимал его к маркому, недавно покрашенному забору, и он шел, выставив левую руку, чтобы не коснуться забора плечом.

Извилистая Портовая улица шла мимо здания Управления порта, мимо Интерклуба и клуба моряков. Обычно здесь всегда было людно, а теперь только две фигуры маячили впереди. Одного из этих прохожих Соловьев узнал по модной курточке – Гошка, Верин брат, – и невольно встал в тень, снова почувствовав щекотное тепло в груди. Как в тот раз, когда смотрел на его сестру, такую одинокую посреди солнечной комнаты.

Парни свернули к Интерклубу, остановились у входа, покуривая, поглядывая на двери. Поведение их было слишком знакомо Соловьеву. Так в нетерпеливом ожидании слоняются у дверей Интерклуба только те, кто ищет знакомств с иностранцами. И все же ему очень хотелось верить, что вот сейчас парни покурят и пойдут дальше. Даже когда открылась дверь и Гошка шагнул к показавшемуся на улице подвыпившему иностранцу – черному греку с «Тритона», и тогда Соловьев еще не потерял этой своей надежды, что все обойдется.

– Алло! – крикнул Гошка. – Купить-продать, пожалуйста?

Грек остановился, заинтересованный.

– Купить-продать?

– О, по-русски? Бизнес. Плащи, джинсы, жвачку – что есть. Старое, новое – все берем.

– Хорошо, – быстро согласился грек. – Когда, где?

– Завтра в восемь у морвокзала.

– Девочка будут?

– Будут, будут, – сказал Гошкин приятель и осклабился, оглянувшись. – Верунчик твой, а? Сколько можно в девках…

И тут случилось неожиданное: не размахиваясь, Гошка сильно ударил парня по лицу. Тот отскочил, набычившись, пошел вперед.

– Русский петух! – засмеялся грек и как-то ловко поймал парня за руку. – Не надо девочка. Бизнес будет, да? Морвокзал?

Парень вырвался и, не оборачиваясь, быстро пошагал в темную глубину улицы.

Гошка, потоптавшись растерянно, пошел следом, злой, молчаливый, нахохлившийся. А Соловьев все стоял в тени, не зная, что теперь предпринять.

Глава VI

Сорокин ничего особого не ждал от беседы с дамой по кличке Шантаклер, поэтому молча сидел в сторонке, пока начальник ОБХСС капитан Павленко беседовал с ней. Даму эту в милиции знали еще по делу торговцев валютой, начавшемуся с итальянского «чифа» с часиками, которого так ловко раскусил таможенный инспектор Головкин. Тогда она получила свое и, отбыв наказание, вернулась, как заверяла, «к честному труду» – устроилась работать курьером в стройуправление.

Шантаклер вначале принялась сморкаться и плакать самыми настоящими слезами, божась, что «больше ни в жизнь». Но уже через полчаса ей самой надоела «такая репетиция», она положила ногу на ногу и грубо выругалась.

– А вы меня поймали? Ну и не шейте, чего не надо. Докажите, тогда – пожалуйста.

Всякое повидал подполковник Сорокин, но с такой трансформацией даже он встречался нечасто.

Капитан Павленко удовлетворенно улыбался: если Шантаклер говорит своим языком, она говорит то, что думает.

Беседовать с ней мог не каждый. Эта дама выражалась настолько откровенно, что бывалые милиционеры, случалось, краснели и отворачивались. А она словно тешилась своей безнаказанностью, знала: за нецензурное слово на улице можно поплатиться, а говорить то же самое на допросе – вполне безопасно. Она принимала это за тайную доброжелательность, не понимая, что многотерпение работников милиции – от неизбежности, диктуемой особенностями службы. Работая ассенизатором, приходится мириться с дурным запахом…

– Ну чего еще? – Шантаклер покосилась на Сорокина. – Знаю я ваши заклинания. Связь с иностранцем, то да се. А если у нас любовь?

– Кто он? – спросил Павленко.

– Капитан с «Тритона». Не матросишка какой-нибудь: руки чистые.

– Зачем он к вам ходит?

Она весело рассмеялась, превратившись на миг в маленькую наивную девчонку.

– Мы с ним в шашки играем. Честное слово. Когда больше делать нечего. – И вдруг снова подурнела, заговорила зло: – Я его в свою веру не переманиваю и сама уезжать с ним не собираюсь. Так что будьте покойны. Я демократка: хочет – любит, не хочет – пусть катится.

Сорокин поморщился: «До чего же многотерпимы слова! Какую только мерзость ими не прикрывают!» Он машинально постучал карандашом по столу и тут же отложил карандаш, потому что женщина тотчас повернулась к нему и уставилась с любопытствующим вниманием.

– О какой любви вы говорите? Вам двадцать шесть, ему шестьдесят два.

– Не мужик, да? – встрепенулась она, словно обрадовавшись.

– Подарки привозит? – спросил Павленко.

– Али по мне не видно?

– И деньги оставляет?

– На что бы я его поила?

– Валюту?

– Всяко бывает, – с вызовом сказала она.

– Кому вы ее продаете?

– Кто спрашивает, тому и продаю. Деньги мои, неворованные.

– А все-таки?

– Так я вам и сказала.

– Не дожидайтесь, когда мы сами вам об этом скажем.

В ее глазах мелькнули испуг и растерянность.

– Есть один. Братик…

– Кто?

– Кличка такая. Больше я о нем ничего не знаю.

Сорокин и Павленко оба одинаково, из-за бровей, внимательно посмотрели друг на друга.

– Продолжайте.

– Чего?

– Зачем вы с капитаном ездили в горы?

– За камнями.